Но Виктория уставилась на Лукаса. Лохматый молодой человек с кольцами в ушах. Откуда она его знает? Перед глазами все плыло. Она поняла одно: в спальне посторонний мужчина. Инстинктивно поднесла руку к груди и обнаружила, что рубашка расстегнута. Осознала, что все еще лежит в постели, что у нее мигрень и ее тошнит. Вновь откинулась на подушки.
– Это доктор Корбьер, – шепотом объяснил Жакар. – Он тебя лечит.
– Почему? Что со мной? Корбьер?! Что он здесь делает? Ты же его терпеть не можешь. Ненавидишь. Как же мне плохо! Плохо! Плохо! Я хочу пить!
Жакар с нежностью поцеловал Викторию в лоб.
– Бенуа сейчас принесет.
– Бенуа, Бенуа, – сердито забормотала Виктория, с трудом шевеля языком. – Надоел мне этот Бенуа!
Она заслонила глаза рукой.
– Уберите свет, занавесьте окно сейчас же!
Очевидно, истратив все силы на недовольство, она снова впала в прострацию. Жакар отошел от кровати, пригладил волосы, заправил за пояс рубашку. Его любимая очнулась в дурном настроении. Чудесным образом все вернулось в свою колею.
– Эма, – напомнил Лукас.
– Можешь думать обо мне что угодно, доктор, но свое слово я всегда держу.
– Мне нужен указ с твоей подписью.
– Указ, подпись… – рассердился Жакар, пытаясь найти листок бумаги. – Здесь у нас одни зеркала!
Тем временем появился Бенуа с графином, похожим на графин из курительной. Как бы не перепутать!
– Вот кто нам заменит указ, – тут же нашелся Жакар. – Мажордом, объяви всем во дворце, что Казареи уезжает сегодня ночью. Пусть соберут ее вещи, если таковые найдутся. И оседлают какую-нибудь клячу.
– Неужели, сир? А могу я спросить, куда именно?
– Она едет… Едет в башню Дордонь. Жалкая руина будет жить среди руин. Мой брат мечтал об этой башне, почтим его память. Все. Можешь идти.
Бенуа вышел.
– Вот видишь, Корбьер, ничего не отменишь. Я всех оповестил.
– Отлично. Я провожу ее.
– Ничего подобного. Ты никуда не поедешь. Отныне ты служишь лично мне и королеве.
– Ни за что.
Лицо Жакара стало суровым.
– Я опять как-то не так тебя попросил? Одно мое слово, и тебе вернут лицензию. Оклад я утрою. Покои выберешь какие хочешь. Ну?
– Ни за что.
– Опять недоволен? Отлично. Если ты откажешься мне служить, попрощайся со своей репутацией, я тебя уничтожу. Каждая врачебная консультация станет поводом для преследования. Ты не посмеешь высунуть нос из дома, я буду следить за каждым твоим шагом. Теперь согласен?
– Нет.
С каждым отказом Лукас словно бы рос на глазах. Жакар пожалел, что обнаружил свою уязвимость перед этим человеком. Его следовало наказать. Пусть другим будет неповадно.
– Ах так, ты у нас неподкупен, Корбьер? В этом твоя беда. Пошел отсюда. Лечить тебе больше не придется. Я отправляю тебя в застенок к колбаснику.
Жакар поручил Эсме и двум мушкетерам отвести Лукаса в подземелье, где трудился в поте лица палач. Они шли винными погребами, пока не приблизились к двери, объеденной крысами. Бывший колбасник лично открыл им дверь. Потливый толстяк с редкими волосами оказался прирожденным садистом. Он протянул ручищу к Эсме, и она вложила в нее приказ короля. Потом втащил Лукаса внутрь, позволил войти мушкетерам и захлопнул дверь у Эсме перед носом.
Застенок, низкое подземелье, освещался одним фонарем, подвешенным к потолку. Палач задел его головой, и тот закачался в пыльном ореоле, освещая то кухонные принадлежности, то садовые инструменты, то столярные. Свет падал иной раз и на мраморные скульптуры из художественной галереи, сваленные в углу. Изумительно живые статуи умоляюще протягивали белоснежные руки, словно народ острова, измученный тиранией. Толстый палач встал перед Лукасом и заслонил их.
– Привет! – улыбнулся он и ударил заключенного кулаком в лицо.
Лукас упал как подкошенный. Мушкетеры помогли ему подняться, а палач преспокойно изучал распоряжения короля. Перечитал три раза.
– Отлично. Ну что, приступим?
Рот колбасника наполнился слюной от приятного предвкушения. Он прищелкнул пальцами – так подзывают маленьких собачек. Но без толку.
– Оглох что ли?
Удар кулаком, Лукас снова упал. Кровь залила лицо. На этот раз мушкетеры усадили его у стола, на котором лежали щипцы, молотки, мачете, ножи. Привычными спорыми движениями прикрутили Лукаса ремнем к спинке стула, так что он едва мог дышать, и собирались связать ему руки, но палач их остановил:
– Не, не, не, его ждет маникюр. Я бы сказал, безвозвратный.
Колбасник умильно склонил голову к плечу.
– По милости монарха у тебя сохранится по два пальца на каждой руке.
Лукас закрыл глаза. Два плюс два, всего четыре… Ни хирургии. Ни гитары. И вообще мало чего можно сделать, если…
– Привяжите ему пока только правую руку, – распорядился колбасник. – А левую кисть в тиски. Вот так.
Он закрутил тиски так, что хрустнула лучевая кость. Лукас застонал.
– Отлично. А теперь марш отсюда. Я люблю работать один.
Колбасник степенно надел необъятный передник с застарелыми бурыми пятнами.
– Обожаю свою работу, – признался он с широкой улыбкой. – А зовут-то тебя как?
Подождал, но не получил ответа.
