– Я заметила три березы возле башни. Повезло вам, доктор Корбьер, отныне это ваши лучшие друзья. Каждый день помогут, не покинут. Береста легко разгорается, а наломаешь немного веток, будут пылать даже влажные. Сок у березы сладкий, древесина мягкая как масло. Свернешь рожок из бересты, получится котелок. Только на огонь не ставь, а то весь суп убежит. Сердце может разбиться, а береста выдержит, она прочная. Хотела бы я сказать то же самое о нашем королевстве!
Эсме кивнула, словно похвалила саму себя, и, не оборачиваясь, крикнула:
– Пока! Забирай Горация!
Еще раз пришпорила Зодиака и нырнула вслед за мушкетерами в лес, полный щебета птиц. Солнечные лучи струились сквозь еловые лапы, и все понемногу приобретало привычную четкую форму.
Великан надавил на глинистую почву гигантским большим пальцем, и получилась вмятина, а в ней построили башню Дордонь. С одной стороны протекала река, с другой возвышался лесистый холм, с третьей тянулись заросли ежевики, с четвертой поднималась скалистая гряда, граница Северного плоскогорья. Башня не возвышалась над округой, вмятина скрывала ее. Утреннее солнце тронуло верхушки деревьев, но не дотянулось до башни. Здесь веяло запустением. Четыре мерзлых яблока висели на голой ветке. Воткнутый в пень топор заржавел. Упавшая елка сломала сливу. Колючие кусты заглушили сирень. Прекрасная оконная рама, привезенная по приказу Тибо, валялась в крапиве.
Осколки стекла усыпали пол, корни тополя приподняли половицы. Провалилась часть потолка, и стропила, раскачиваясь как трапеции, служили разметкой еще трех этажей, чьи останки удерживал от падения только плющ, перевивший кирпичи. Из ниши полукруглого окна вдруг выпорхнул голубок, расправил крылья в бледном свете утра и взлетел к небесам, что сияли вместо потолка. В целом свете не сыщешь уголка поэтичней.
Эма как сквозь землю провалилась. Лукас опустился на мокрый песок, размотал повязки и сунул больную руку в воду. Туманная дымка дремала над рекой. Темные воды кое-где проглядывали сквозь нее, устремлялись к каменному языку, обдавали пеной острый край, успокаивались, пенились вновь. Мертвый Тибо наверняка проплывал мимо этого камня.
Лукас погрузился в забытье, глядя на воду и поглаживая ладонью песок. Солнце начало припекать, затылок заныл. Врач встрепенулся внезапно, услышав громкое ржанье Аякса. Два коня смотрели на него с противоположного берега. А зачем они ему, собственно? Что с ними делать? Но они были тут. И рано или поздно их необходимо переправить. Каким образом? Вплавь, разумеется. Там, где река широка и спокойна. Лукас знал, что гипотермия способна убить человека за восемь минут, но смиренно разделся. Тяжелая мокрая одежда только утянет его на дно. Жаль, она как раз начала подсыхать на спине. Еще не войдя в воду, он весь покрылся гусиной кожей.
Лукас снова прошел по каменному языку и подвел коней к реке. Гораций и Аякс шли неохотно. Стоя в воде по шею, он тянул их к себе что было сил и уже потерял терпение, как вдруг сначала Гораций, потом Аякс его послушались. Лукас поплыл на спине. Благодарение небу, кони не утонули и выбрались на берег раньше него. Золотая медаль Аяксу, серебряная – Горацию, бронза – заледеневшему Лукасу. Семь минут миновало.
Тело совсем онемело. Лукасу хотелось одного: опуститься на черный песок и больше ни о чем не думать. Но он дал обещание Тибо. Неизменное чувство долга заставило его подняться. Он порылся в вещах в поисках полотенца. С грохотом вытряхнул из джутового мешка посуду и растерся им, потом натянул на себя мокрую одежду, застегнул доверху плащ, продолжая дрожать как осиновый лист. Нет сил развести огонь. Да и холод шел не снаружи, а изнутри. Взгляд остановился на бутылке водки. Лукас не смог устоять. Схватил ее и стал пить, поддавшись недопустимой для врача иллюзии, будто алкоголь не обожжет, а согреет внутренности.
Между двумя глотками расседлал коней. Они тут же спустились к башне и застыли на солнцепеке. Гораций прижался к стене, Аякс – к Горацию. Допив до дна, пошатываясь, Лукас побрел к ним, наугад уцепился за гриву и постарался забиться между ними в поисках тепла. Вторые сутки он не спал и не ел, поэтому алкоголь сразу ударил в голову. Спиной он чувствовал биение сердца одного коня, грудью – другого. Кони поддерживали в дым пьяного эскулапа, который оказался черт знает где из-за любимой женщины, а та исчезла…
Лукас захохотал, потом заплакал. Его стошнило.
Наконец он заснул, стоя в живой крепости. В полдень Лукас слегка приоткрыл глаза и увидел белую гриву, во рту пересохло, изжога мучила, голова как наковальня. И первая мысль: войска короля Фенелона никогда не прибудут. Избитый нетрезвый Лукас отважился посмотреть правде в глаза.
