— А всякий народ, — отвечал, осмелев, Настасьин, — И который у нас на селе. И который в городе. И кто по мосту проезжал. Так говорят: «Им, князьям да боярам, что! Они от татар откупятся. Вот, говорят, один только из князей путный и есть — князь Невский, Александр Ярославич. Он и шведов на Неве разбил и немцев на озере, а вот с татарами чачкается, кумыс пьёт с ними, дань в татары возит!..»
Невский не смог сдержать глухого, подавленного стона. Стон этот был похож на отдалённый рёв льва, который рванулся из-под рухнувшей на него тяжёлой глыбы. Что из того, что обрушилась эта глыба от лёгкого касания ласточкина крыла! Что из того, что в слове отрока, в слове почти ребёнка, прозвучало сейчас это страшное и оскорбительное суждение народа!
Александр, тихо ступая по ковру, подошёл к Настасьину и остановился.
— Вот что, Григорий, — сурово произнёс он, — довольно про то! И никогда — слышишь ты! — никогда не смей заговаривать со мной про такое!.. Нашествие Батыево! — вырвался у Невского горестный возглас, — Да разве тебе понять, что творилось тогда на русской земле?! Одни ли татары вторглись? То была вся Азия на коне!.. Да что я с тобой говорю об этом! Мал ты ещё, но только одно велю тебе помнить: немало твой князь утёр кровавого поту за землю русскую!
Тяжкие думы не дают уснуть Александру. Вот уж пропели петухи. Не спится. Невский тихонько окликнул Настасьина, приказал ему зажечь свечи и позвать княжеского лекаря — доктора Абрагама.
Облачённый в бархатный просторный халат с поясом, Александр Ярославич сидел в кресле за своим рабочим столом в ожидании личного врача.
«Худо. Уж не захворать ли я вздумал? — почти вслух размышлял он. — Сие не вовремя будет, ох как не вовремя!»
Вошёл доктор Абрагам — высокий, худощавый старец лет семидесяти. У него было красивое тонкое лицо удлинённое узкой и длинной, словно клинок кинжала, белой бородой. Седые кудри его прикрыты были чёрной шапочкой. Он опирался на длинный посох.
Это был один из придворных врачей ещё при отце Невского — Ярославе Всеволодиче. Некогда князь Ярослав спас его из рук разъярённых литовцев, намеревавшихся утопить старого лекаря как колдуна. И с тех пор Абрагам жил при дворе Ярослава Всеволодича — то во Владимире, то в Новгороде. Он был учён и сведущ во врачебном искусстве.
— Снотворного чего-нибудь дай мне, — сумрачно сказал Александр, едва только лекарь сел в предложенное ему кресло.
— Какого же снотворного прикажешь, государь? Невский в недоумении посмотрел на него:
— Тебе ли, о доктор Абрагам, спрашивать меня об этом?
— Прости, государь! Я хотел лишь узнать: на короткое время ты хочешь забыться или же хотел бы погрузиться в сонный покой надолго?
— Мужу покой — только смерть! — сурово отвечал Невский. Его уже начали раздражать эти расспросы многоучёного доктора. — Выспаться хочу. Путь предстоит дальний!
Старик поднялся с кресла и склонил голову.
Однако придворный лекарь не мог избавиться от своей стариковской дотошности.
— Видишь ли, государь, — сказал он, — если мы, медики, хотим, чтобы человек уснул обычным сном, то надлежит искрошить с помощью резала корень валерианы…
Но ему не пришлось договорить. Звонкий мальчишеский голос из угла палаты вдруг перебил его.
— А у нас вот, — сказал голос, — дедонька мой, мамкин отец, когда кто не спит и придёт к нему за лекарством, он мяун-корень заварит и тем поить велит.
И князь и доктор — оба были поражены, услыхав этот голосок, столь внезапно вступивший в их беседу.
Потом Невский громко рассмеялся и молвил:
— Ах, ты!.. Ну как же, однако, ты напугал меня, Настасьин!.. А ну-ка, ты, лекарь, подойди сюда.
Григорий Настасьин, потупясь, выступил из своего угла и остановился перед Александром Невским.
— Стань сюда, поближе… вот так, — сказал Александр Ярославич и, крепко охватив Гриньку за складки просторной одежды, переставил его, словно шахматного конька, между собою и лекарем.
Озорные искорки сверкнули в глазах старого Абрагама.
— А ну, друг мой, — обратился он к мальчику, — повтори, как твой дед именовал эту траву, что даёт сон.
— Мяун, — не смущаясь, ответил Гринька. — Потому что от неё кошки мяукают.
Князь и доктор расхохотались. Затем старый врач важно произнёс:
— Да, ты правильно сказал. Но ещё в Древнем Риме врачи привыкли именовать это растение валериана, ибо она, как гласит латинское слово «валере», подлинно оздоровляет человека. Она даёт здоровый сон.
— А я, много трав знаю! — похвастался обрадованный Гринька. — И кореньев! Дедушка уж когда и одного посылал… Бывало, скажет: «Гринька, беги-кось, ты помоложе меня: Марьин парнишечка руку порезал». А чего тут бежать? Эта травка тут же, возле избы, растёт. И порезником зовут её… Скоро кровь останавливает…
— А ещё какие целебные травы ты знаешь, отрок? — вопрошал старый доктор.
Гринька, не робея, назвал ему ещё до десятка трав и кореньев.
И всякий раз старик от его ответов всё более и более веселел.
