Доверие и уважение «обоюдоострые» сущности. Люди нуждаются в уважении к себе, и они хотят видеть тех, кто достоин их уважения. Людям нужно кому-то доверять, и они хотят, чтобы доверяли им.
То есть людям нужны сейчас некие нематериальные ценности. Структура потребностей беларусов изменилась.
А риторика политиков и чиновников осталась прежней, устаревшей.
Чего же хотят беларусы? Чего в стране не хватает?
Свободы не хватает. Справедливости не сыскать ни в учреждениях, ни в суде. Социологи говорят, что больше 80% беларусов никому не доверяют — не только в политике и государстве, но и в повседневной жизни доверия не хватает. Уважения не хватает. Любви, наверное, тоже.
Если попробовать коротко сформулировать недовольство беларусов, обозначить, чего не хватает в стране, что нам надо, чего мы хотим, то придётся вспомнить хрестоматийные слова Янки Купалы:
«А чаго ж, чаго захацелась iм? — Людзьмi звацца».
Вот это «Людзьмi звацца» и есть главное содержание современной политической ситуации в стране.
Если в стране и есть оппозиция режиму и лукашизму, то это те люди, которые хотят «Людзьмi звацца».
Но что это значит? И тут нужно пересмотреть начало этого стиха Янки Купалы, написанного в 1905‒1907 годах. Забыть о лаптях, худых плечах, о тех «горе, беде». Сейчас новые беды и новое горе.
Беларусский режим обессмысливает человеческое в человеке.
Поэтому, отвечая на вопрос, заданный самому себе в предыдущем фрагменте, я говорю:
― Нам не хватает смысла!
Это главное, что сейчас нужно искать и необходимо найти, — смысл.
Смысл человеческого существования. Не биовида, прямоходящего примата, а ЧЕЛОВЕКА.
Необходимо найти человека в человеке.
Человеку нужны свобода, справедливость, мечта, надежда, самореализация и самоактуализация.
А беларусу в своей стране везде выставлены препятствия, границы, стеклянный потолок.
Молодёжи негде учиться. Учиться не «чему-нибудь и как-нибудь», а современным знаниям, компетенциям, скилам.
Предприимчивым людям некуда расти, некуда развиваться.
Людям с честью и достоинством лучше не появляться на публике.
Куда податься «с умом и талантом»?
На что надеяться? О чём мечтать?
Вот это всё — самые главные и принципиальные вопросы актуальной политики в нашей стране. Всё остальное — производные от них вопросы, проблемы и затруднения.
Ну, и кто из политиков способен ответить на эти вопросы?
Никто, не политиков это дело.
Это философия.
Сначала ответы на эти вопросы, а уже потом политика.
Но кто ж станет слушать философские ответы на такие вопросы? Никто.
И что делать?
Ну, не всё сразу. Об этом чуть позже.
«Сначала хлеб, а нравственность потом» (рефрен песни из «Трёхгрошовой оперы»).
Жизнь и реальность даны нам в сознании. Сознание инерционно, оно не успевает за изменениями в жизни и реальности. Более того, сознание оформляет ту жизнь и реальность, которую воспринимает и осознаёт в словах и знаках, в языке. Языковые конструкции устойчивы и консервативны. Язык, которым мы пользуемся или который нами пользуется, описывает мир, жизнь и реальность в терминах и понятиях прошлого. Мы видим мир и жизнь не такими, какими они есть, а в образах, картинах и понятиях, которым нас когда-то научили. Или мы сами научились.
Мы привыкли описывать Беларусь бедной, несчастной страной. И даже когда бедности нет, мы её продолжаем описывать как бедную. И не просто описывать, мы её такой видим и так к ней относимся. И неважно, сколько у нас денег, сколько вещей, сколько метров в квартире и чем эти метры заполнены. Нищий — это сознание.
В США сейчас затеяли исследование детей и внуков тех, кто пережил репрессии: узников ГУЛАГа, нацистских концлагерей, жертв тоталитарных режимов. Проинтервьюировали и меня. Несколько вопросов были очень показательными.
Меня спрашивают, учу ли я своих детей и внуков доедать еду до последней крошки? Я отвечаю, что нет, этому я не учил своих детей. «Но ведь вас этому учили!» — продолжает допытываться интервьюер. Да, меня этому учили. Да, моя семья жила в бедности. Но это уже была совсем не та бедность, в которой жили мои родители и деды. Они прикладывали огромные усилия, чтобы выбраться из бедности. Да, они учили меня своим привычкам, сформировавшимся в ситуациях, где корка хлеба была неимоверной ценностью и даже могла сохранить жизнь. Но я уже не застал того времени. Я рос в других условиях. Мне было два года, когда мою семью освободили из ссылки. Я не застал голода, я его не знал. Как не знали голода мои дети, даже в самые тяжёлые 1990-е годы.
