Чтобы вообразить себя нацией, у этих народов не было самого главного — материала и повода для воображения.
Материалом и поводом для воображения вообще и для воображения себя нацией нужна литература.
Причём не просто литература, а литература, соответствующая уровню достигнутого образования на том языке, на котором говорят народные массы.
Ни у финнов с эстонцами, ни у литовцев с беларусами, даже у чехов со словаками всего этого ещё не было.
Не было литературы на народном языке.
Не было достаточной массы читателей на этом народном языке.
Газеты в таком случае могли использоваться по прямому назначению бумаги, но не как средство информации и коммуникации.
Все эти будущие нации к середине XIX века были одинаково «тутэйшыми» в ареале своего обитания. Всем этим народам пришлось делать всё и сразу:
— создавать начальные школы для всех;
— создавать литературу, доступную людям, едва научившимся читать;
— рассказывать этим слегка грамотным людям, что они некая нация, отличная от других, даже живущих с ними рядом.
Какой на хрен модерн?
У французов ещё в XVII веке были Шарль Перро и «Красная шапочка». Был эпос о Роланде, была литература, сказки и песенки для малых деток, которым уже в пять лет можно было объяснить, что они французики, а не какие-то там кельты или галлы.
У немцев братья Гримм появились позже, но они были. И песенки со сказочками для промывания национальных мозгов были заготовлены заранее.
Было у французов и немцев что почитать и подросткам, воспитывавшимся в романтическом духе, и взрослым с их критическим отношением к потугам строителей нации.
А что было у финнов и беларусов?
У финнов был свой язык, у беларусов — свой.
Финнам разрешили учить деток на своём языке, а беларусам — нет. Предлагался на выбор либо польский, либо русский, да и то не для всех.
Научившись читать, детки должны получить в подарок хотя бы парочку книжек для чтения.
Финнам пришлось сочинить Калевалу, эстонцам по образцу — Калевипоэг, латышам — сказки про Лачплесиса, литовцам — мифы про древних князей.
У литовцев хоть князья были «ничьи». Поляки их не успели присвоить, беларусы их терпеть не могли, как и всех панов. А у эстонцев и финнов не было никаких князей и исторических героев, всё пришлось вообразить.
Причём так вообразить, чтобы всё это поняли люди с тремя классами начальной школы.
Тем, кто начитался детско-мифо-национальной литературы, нужно было предложить постоянное чтиво.
Стали выпускать настенный и настольные календари на национальных языках.
Календари до конца XIX века были самым быстрым и стремительным средством массовой информации в деревне.
Старший член семьи вечерком, поевши затирки, раздав по подзатыльнику всем домочадцам, срывал очередной листок календаря и при свете лучины (чуть позже керосинки) зачитывал прошлогоднюю новость на обороте листка.
Вот и всё Просвещение.
Вот на таких скоростях и с такими СМИ создавались нации финнов, латышей, эстонцев и литовцев.
И ещё вся будущая нация у эстонцев и латышей собиралась раз в несколько лет на общий праздник песни, поэтому они все знали одни и те же песни и репетировали еженедельно в церковном хоре.
Понятно теперь, почему эстонские парни такие горячие?
Беларусы успели вскочить в «последний вагон» этого «модерна». Правда, без своей Калевалы, без мифологизированных предков в лице Витовта и Альгерда. И отрывные календари у них висели рядом с иконами на русском и польском языках. Но были «Дудка беларуская» и «Смык беларускі», была газета з рысункамі, доносившая новости недельной давности.
Мы успели. А могли бы и не успеть.
Потому что в ХХ веке появилось радио.
А радио немного отличается и от отрывного календаря, и от еженедельной газеты.
Ни один народ, который не успел сложиться в нацию до появления радио, не мог уже ни на что претендовать.
Радио — это новости в реальном времени, а не рассказы про древних князей и тени забытых предков.
По радио поют космополитичную попсу, играют джаз, а не декламируют эпос. Правда, можно накачивать слушателей пафосом Нибелунгов, совращать Золотом Рейна и героизмом Зигфрида.
Нацизм и зомбирующий коммунизм — вот что строится в эпоху радио.
А вы говорите — модерн!
Модерн — это парусники в Бостонском чаепитии?
Это конная почта, доставлявшая скоростную депешу из Марселя в революционный Париж за 5 (пять) дней?
Это безграмотные крестьяне, которые, открыв рот, слушали короткий рассказик с оборотной стороны листка календарика, зачитываемый единственным грамотным членом большой семьи?
Этот текст потенциально попадёт через минуту на глаза семи тысячам потенциальных читателей. Человек 300 в Минске его прочтут. Несколько человек из них даже поймут и задумаются.
К вечеру всё забудут.
А модерн — это когда книга Иммануила Канта выходит тиражом в те же 300 экземпляров и расходится по всей Европе за год-два.
И что общего у этих времён и эпох?
А вы говорите — модерн!
Я говорю — Просвещение.
И имею в виду при этом только одно:
Во времена Канта и Гёте книги читали, было кому читать.
Обдумывали прочитанное и помнили.
Сейчас?
Не читают.
Соответственно, обдумывать нечего.
А помнить?
