– Я знаю. Поэтому и пришёл за тобой. Надо бежать, Ассира. Времени нет, одевайся.
– Как же мне выйти отсюда? Я не смогу спуститься по стене!
– Я приготовил лестницу. Она лежит под окном. Спустишься по ней.
Добромир снова залез на окно и быстро соскользнул вниз, в темноту.
Я прикрыла ставни, быстро скинула ночнушку, надела свитер, шерстяные чулки, сарафан. Повязала одну шаль на голову, а другую на плечи. Тулупа у меня в комнате не было, он висел в сенях. К счастью, в комнате были валенки. Я надела их и залезла на подоконник, нащупала ногами лестницу, которую уже установил Добромир, и осторожно начала спускаться вниз.
Едва я ступила на землю, Добромир схватил меня за руку и потянул за собой. Мы побежали к задним воротам, а оттуда – дальше по дороге. Там Добромира ждал его конь. Он отвязал его и помог мне забраться в седло.
Внезапно острая боль пронзила моё тело. Я охнула, схватилась руками за живот. Добромир посмотрел на меня с тревогой, и практически в тот же миг мы услышали голос Ярослава:
– Остановись, щенок! Ты не понимаешь, что делаешь. Я же убью тебя!
Живот снова скрутило, и эта боль была так сильна, что я согнулась пополам.
– Беги, Добромир. Похоже, роды начались.
Добромир осторожно ссадил меня с коня, и через минуту к нам подбежал Ярослав. В руках у него сверкнул кинжал. Со страшным, искаженным яростью лицом, он занёс кинжал над Добромиром, но тот успел перехватить его руку, кинжал выпал на землю, и мужчины, сцепившись, кубарем покатились по земле, нанося друг другу удар за ударом. Я закричала, что было сил, упав на колени:
– Ребёнок! Ребёнок уже идет! Я рожаю, Ярослав!
Но он не обратил внимания на меня, они сцепились с Добромиром в смертельной схватке. Я выла от страха за Добромира и от раздирающей моё тело боли. Вдруг чьи-то сильные руки подхватили меня и повели к дому. Это была Дарья.
Кое-как я дошла до ворот, опираясь на Дарью, но дальше идти сил уже не было. Дарья с трудом заволокла меня в конюшню и положила на сено…
Говорят, что предела боли не существует. И что каждый из нас может вынести столько страданий, сколько ему предначертано судьбой. Это звучит как призыв опустить руки и покорно сносить всё, что обрушивается на голову.
Но после всего, что уже выпало на мою долю, я не могла опускать рук, потому что в какой-то момент поняла, что только от меня зависит страдать дальше, или всеми силами стараться изменить ситуацию, которая причиняет душевные и физические муки.
Той страшной ночью я родила крошечную, слабенькую девочку. Община во главе с Ярославом ждала сильного и крепкого наследника, а родилась маленькая девочка… Я снова не оправдала надежд Ярослава.
Когда из конюшни меня перенесли в спальню, Дарья хлопотала возле меня, а я как будто находилась где-то в другом измерении. Мне ни до кого не было дела: я смотрела на сморщенное личико ребёнка, на её маленькие кулачки, на светло-рыжий пушок на головке, и мне казалось, что никого прекраснее этой малютки я в жизни не видела.
Девочка была такой маленькой, так сильно нуждалась в моей защите, что из глаз непроизвольно лились слёзы. «Если меня убьют, ей будет сложно выжить…» – думала я и крепче прижимала девочку к своей груди.
– Дарья, скажи мне, что с Добромиром? – спросила я, когда женщина затащила в мою спальню старинную деревянную люльку.
Дарья странно посмотрела на меня, а потом на ребёнка и ответила:
– Ярослав убил Добромира. Всё кончено, Ассира.
После этих слов она вышла из спальни и закрыла за собой дверь на засов.
Я вздрогнула от этого звука. Слова Дарьи зависли в воздухе, я боялась впустить их в себя, боялась осознать, что моего любимого больше нет, что больше никто не сможет мне помочь… Я склонила голову, вдыхая тёплый, сладкий запах новорождённой дочки, и закрыла глаза.
Всё кончено. Всё кончено. Всё кончено?..
Я назвала свою маленькую рыжеволосую дочку Всемилой, в честь мамы. Мне хотелось, чтобы память о ней жила и никогда не угасала. Я не знала её лица, голоса, не помнила ласковых прикосновений и нежных поцелуев, которые она дарила мне в первые дни моей жизни…
Но я была уверена, что мама любила меня больше всего на свете. Мне хотелось, чтобы она продолжала жить: в моей душе и в душе моей дочери, которой я непременно расскажу в будущем, какой сильной и красивой была её бабушка.
Если останусь жива…
Я очень часто сейчас думала о маме, снова и снова пыталась понять мотивы и причины её поступков и каждый раз приходила к выводу, что она всё сделала правильно – не по законам общины, но по законам собственного сердца. Обрекла себя на страдания и боль, но не согласилась терпеть то, что вытерпеть невозможно.
