1943 год свел меня с Хансом Круусом, членом находящегося в тылу правительства Эстонской ССР. Позднее его как буржуазного националиста советская власть на долгие годы упекла в лагерь. Но тогда он освободил меня из трудового лагеря и определил учителем в детский дом города Невьянска Свердловской области, куда были принудительно эвакуированы дети из Эстонии.
27 января 1944 года я был арестован прямо во время урока. Меня предал человек из Хаапсалу, тоже выпускник Хаапсалуской гимназии, бежавший из трудового батальона и задержанный членами НКВД в Казахстане. Он сообщил следователю-чекисту, что еще в 1939-м и 1940 году я участвовал в антисоветском движении в Хаапсалу и на Хийумаа, что разыскивался и спасся при аресте семьи. Под пытками он назвал имена более десяти мужчин, отправленных в Россию в порядке всеобщей мобилизации, но антисоветски настроенных.
Меня поместили в камеру смертников Свердловской внутренней тюрьмы, откуда на рассвете кричащих осужденных волокли на расстрел. На десятый день заключения я попытался покончить жизнь самоубийством. Несмотря на обыски, мне удалось заточить свою пряжку от ремня, и я перерезал себе артерию. Было много крови, и под ругань тюремщиков меня из камеры смертников перевели в обычную камеру. Тем самым я спасся от пыток. Через несколько недель чекисты предоставили мне для ознакомления и подписи постановление т.н. тройки – Особого совещания при НКВД. За антисоветскую агитацию и пропаганду, а также за участие в контрреволюционной организации я был осужден по статье 58–10 и 58–11 и приговорен к восьми годам лишения свободы и пяти годам лишения прав.
Началось лагерное время. Половину этого времени я отработал на медных шахтах Урала, где на всю жизнь получил профессиональное заболевание легких – силикоз. Наверняка и умер бы там, как это случилось со многими, если бы не встретился с врачом, российским евреем Марком Зильбером, которому импонировали мои познания в медицине и знание латинского языка, хотя в лагерной обстановке с последним делать было нечего. Зильбер и сам был очень эрудированным человеком, врачом в НКВД попал в силу обстоятельств, ибо отказ от службы грозил расстрелом. Он взял меня к себе в помощники и доставал для меня русскоязычную медицинскую литературу. Вероятно, и он не смог смириться со сталинским режимом и нашел во мне своего единомышленника.
Вторую половину своего заключения провел на золотых приисках, и большую часть – в качестве лагерного медика, в последнее время даже исполнял обязанности лагерного врача на химическом заводе по производству тяжелой воды. Там рабским трудом заключенных создавалось атомное оружие Советского Союза.
В один из дней 1947 года в этот лагерь доставили заключенного – это был избитый уголовниками Моисей Шапиро, по-русски Миша. По статье 193 УК РСФСР он был приговорен к восьми годам лишения свободы за то, что в 1944 году, будучи командиром торпедного катера Балтийского флота, не согласился потопить уходящий из Таллинна корабль с эстонскими беженцами. У меня как врача была возможность освободить его от отправки на медную шахту и оставить в лагерной больнице: нашел у него воспаление легких и определил на работу в столярную мастерскую. Так он спасся от смерти. Он, в свою очередь, спас от смерти в водах Эстонии сотни моих соотечественников.
В условиях террора гуманность требует от нас высшей пробы, следования незыблемым нормам морали, независимо от нашей национальности, положения и религиозной принадлежности.
Мое так называемое освобождение пришло в 1952 году и вместе с тем как бы и не пришло. Репрессии и ограничения в моей жизни продолжались, как продолжалось и сопротивление советским властям».
Атмосферу идиллии хаапсалуского лета 1939 года передают и воспоминания ровесника Хейно Ноора, тогдашнего школьника и уроженца финской еврейской семьи, в будущем посла Финляндии при ООН и министра Макса Якобсона, которые он запечатлел в своей книге «Окончательные счеты с XX веком». Якобсон пишет, что тем летом он был еще слишком молод, чтоб увлекаться политикой, вместо нее его привлекала многообразная культурная жизнь Хаапсалу. Знакомясь с тогдашними эстонскими школьниками, он удивлялся, как хорошо они владеют иностранными языками.
