По щекам Юты снова потекли слёзы. Плакать бесшумно так, чтобы никто не заметил – стало её обыкновенным состоянием в последние дни. Говорить шёпотом. Рыдать внутрь себя. Кричать от боли мысленно. Иногда ей казалось, что она чувствует, как отмирают её нервные клетки. Не постепенно. Не потихоньку. Они покидали её дружным строем. Не давая шансов выдержать пренебрежение одноклассников ею, нервы вытягивались в струны и звонко лопались ежедневно. Ежечасно. Ежеминутно.
Прижавшись лбом к деревянной полке в шкафу, она захлёбывалась собственными слезами, шепча, что так больше не может.
– Я одинока. Марика, я настолько одинока… У меня никого не осталось. Я никому не нужна. Для них всех я – предатель. Стукач. Ты даже подумать не можешь, что я переживаю третий день подряд. Стоит мне появиться на пороге класса, как они все начинают стучать. Они делают это карандашами о парту. Стучат в унисон. Будто ими всеми кто-то управляет или дирижирует. Они делают это монотонно и очень тихо, но постоянно. Я сижу на уроках и слышу этот стук. Мы пишем контрольную, и меня окружает этот стук. Я выхожу из класса, и они стучат громче и громче до тех пор, пока знают, что я слышу этот стук. Марика, я не стукач. Я не хотела этого, ты ведь знаешь.
Она говорила и говорила, не в силах остановиться. Эта боль, которая разъедала девушку изнутри, превратилась в огромную черную пустоту, потихоньку поглощающую её, отнимая вкус к жизни и смысл существования. Выдыхая всем телом, девушка содрогалась в беззвучных рыданиях, но вслух продолжала тихонько всхлипывать. Будто и здесь её преследовал навязчивый стук одноклассников.
Они игнорировали её. Для каждого Юта стала личным врагом, от которого сложно избавиться, но можно попытаться задавить количеством. И они плотным кольцом зажимали её со всех сторон, наваливались всей своей массой на беззащитную девушку, чтобы вынудить её сдаться и обратиться в бегство. Если врага нельзя убить, то его нужно загнобить, чтобы он добровольно капитулировал с позором.
Юта не собиралась сдаваться, и её настырное упрямство только раззадоривало обидчиков.
– Знаешь, что здесь самое поганое? – спросила она, резко дёрнувшись телом от психически нездорово прозвучавшего смешка, вырвавшегося из неё помимо воли.
Не дождавшись ответа, она обернулась, взглянув на подругу. После секундного размышления сползла с табурета и подошла вплотную к Мари, чтобы видеть её синие глаза на расстоянии сантиметров.
– Скрэппи даже не пытается меня презирать вместе с остальными, – на мокрых от слез щеках заиграла сумасшедшая ухмылка, обнажающая идеально ровные мелкие зубы. – Я отсела от него, посчитав, что между нами всё кончено. А он спросил меня, зачем я это сделала. Ты уже чувствуешь, что от меня пахнет дрянью, Марика? Такие гнилые люди, как я, со временем начинают плохо пахнуть. От меня уже плохо пахнет, Марика?
Осторожно протянув руку к щеке подруги, Мари коснулась её тонкой кожи пальцами так аккуратно, словно боялась, что та может укусить. Но она не сделала никаких движений, оставшись на том же самом месте.
– Странно, что те, кого не касается эта проблема, ведут себя как глубоко оскорблённые твоим поведением. А единственный, кого ты ранила незаслуженно – простил тебя сразу. Ничего не напоминает эта ситуация? – прищурилась Мари в ожидании выводов от Юты. Но так и не дождалась. Голова подруги не настроена мыслить логически, когда внутри царит полный раздрай.
– Если мы признаемся, что были на месте преступления, то нас никогда не оставят в покое только те, кого крушение поезда не затронуло никоим образом, кроме услышанных новостей по телевизору и вычитанной шумихи в интернете. По-настоящему убитые горем люди всегда переживают в тишине, внутри себя. Но те, кого горе не затронуло, раздавят любого, кто даже косвенно связан с трагедией. Мы все не виноваты, Ют. Но нас размажут. И то, что вы с Нильсом переживаете сейчас, покажется вам детской сказкой по сравнению с тем кошмаром, который устроит для нас вся страна.
– Посмотрим, какую сказку устроит Инсинуатор для тебя, Марика. Не зарекайся раньше времени.
Когда слёзы на щеках начинают остывать, внутри обычно селится здравое наплевательское отношение. Внимательная улыбчивая Марика. Вежливый до бешенства Макс. И безразличный к происходящему Данис, будто в этой игре никогда не наступит его ход. Эта шайка сочувствующих отдавала шакальей вонью. Они знают, что ты уже мёртв, но продолжают участливо гладить по плечу, приторно бормоча, что всё наладится вот-вот. Ну, не сегодня. Значит, завтра.
Не наладится никогда, потому что «завтра» не существует. Завтра будет снова сегодня. А сегодня хочется ногтями впиться в их жалостливые лица, цветущие здоровым авторитетом, которого больше никогда не будет у Юты.
9 ноября. Полдень.
