Однажды утром, когда Жильнорман был занят чтением не то Ежедневника, не то какой-то другой газеты того же сорта, вошла дочь и сладким голосом, ибо речь шла об ее любимчике сказала:
- Папенька! Нынче утром Теодюль собирался прийти засвидетельствовать вам свое почтение.
- Кто такой Теодюль?
- Ваш внучатный племянник.
- А-а! - протянул дед.
Затем он снова принялся читать, выкинув из головы внучатного племянника какого-то там Теодюля, и вскоре пришел в сильнейшее раздражение, что с ним случалось почти всякий раз, как он читал газеты. В "листке", который он держал в руках, само собою разумеется -роялистского толка, без всяких околичностей сообщалось об одном незначительном и обыденном для Парижа той поры факте, а именно "Завтра, в полдень, на площади Пантеона состоится совещание студентов юридического и медицинского факультетов". Речь шла об одном из злободневных тогда вопросов об артиллерии национальной гвардии и конфликте между военным министром и "гражданской милицией" из-за установленных во дворе Лувра пушек. Это и должно было служить предметом "обсуждения" на студенческом совещании. Этого было вполне достаточно, чтобы Жильнорман вскипел.
Он вспомнил о Мариусе, который тоже был студентом и который, наверно, вместе с другими отправится в полдень "совещаться" на площадь Пантеона.
За этими мучительными мыслями и застал его поручик Теодюль, предусмотрительно одетый в штатское и тихонько введенный в комнату мадмуазель Жильнорман. Улан рассудил, что "старый колдун, конечно, не все упрятал в пожизненную ренту, и ради этого, так уж и быть, можно себе позволить изредка наряжаться шпаком"
- Теодюль, ваш внучатный племянник! - громким голосом произнесла мадмуазель Жильнорман, обращаясь к отцу.
И тут же шепнула поручику:
- Смотри, ни в чем ему не перечь.
Затем она удалилась.
Поручик, не привыкший к столь почтенному обществу, не без робости пролепетал: "Здравствуйте, дядюшка", и отвесил какой-то непонятный поклон, машинально, по привычке, начав его по-военному, а закончив по -штатски.
-А, это вы! Прекрасно, садитесь, -проговорил дед. И тотчас же позабыл об улане.
Теодюль сел, а Жилыюрман встал.
Засунув руки в жилетные карманы и сжимая старыми, дрожащими пальцами часы, которые лежали в обоих карманах, он принялся ходить взад и вперед по комнате, рассуждая вслух:
- Сопливая команда! А туда же -собираться! Слыханное ли дело: не где-нибудь, а на площади Пантеона! Несчастные сосунки, вчера только от кормилиц, молоко на губах не обсохло, а туда же -совещаться завтра в полдень! К чему, к чему это приведет? Совершенно ясно только к гибели. Вот куда завели нас эти голоштанники! Гражданская артиллерия! Совещаться о гражданской артиллерии! Выходить на улицу, горланить -полагается ли национальной гвардии палить из пушек или нет! А в какой компании они там очутятся? Полюбуйтесь на плоды якобинства! Чем угодно поручусь, миллион об заклад поставлю, что, кроме беглых да помилованных каторжников, там никого не сыщешь. Республиканец и острожник-два сапога пара. Карно спрашивал: "Куда прикажешь мне идти, изменник?" А Фуше отвечал: "Куда угодно, дурак!" Все они такие, ваши республиканцы.
- Совершенно верно, -подтвердил Теодюль.
Жильнорман слегка повернул голову и, взглянув на Теодюля, продолжал
- И подумать только, что у этого негодяя хватило низости стать карбонарием? Зачем ты покинул мой дом? Чтобы стать республиканцем! Выдумал! Во-первых, народ не хочет твоей республики. Она ему совсем не нужна. У него мозги на месте. Он прекрасно знает, что короли всегда были и будут, он прекрасно знает, что в конце концов народ - это только народ, его, понимаешь ли, смешит твоя республика, глупая твоя голова! Что может быть омерзительнее этой придури? Втюриться в Отца Дюшена, строить глазки гильотине, распевать серенады и
тренькать на гитаре под балконом девяносто третьего года! Да такая молодежь и плевка не стоит, до того она тупа! И все попадаются на эту удочку. Никто не ускользнет. Теперь достаточно вдохнуть воздуха улицы, и разума как не бывало! Девятнадцатый век - это яд. Какой-нибудь шельмец-мальчишка, а уж отпустил себе козлиную бородку, вообразил, что он умнее всех, и скорей от стариков родителей наутек. Это по -республикански, это романтично. А что это за штука такая - романтизм? Сделайте одолжение, объясните мне, что это за штука? Сплошное дурачество. Год назад все бегали на Эрнани. Скажите на милость, Эрнани! Разные там антитезы, ужасы. И написано даже не по-французски! А теперь вдруг поставили пушки на Луврский двор. Вот до чего докатились!
- Вы совершенно правы, дядюшка, - сказал Теодюль.
