Человек остановился, поставил ведро на землю, нагнулся и, положив обе руки на плечи ребенка, силился разглядеть ее лицо в темноте.
Худенькое, хилое личико Козетты смутно вырисовывалось в хмуром свете неба.
— Как тебя зовут? — спросил он.
— Козетта.
Он вздрогнул, как от электрической искры, снова взглянул ей прямо в лицо, потом снял руки с ее плеч, схватил ведро и пошел далее.
— Где ты живешь, малютка?
— В Монфермейле, если вы знаете, где это.
— Мы идем туда?
— Да, сударь. Новая пауза.
— Кто же послал тебя в такую пору в лес за водой?
— Мадам Тенардье.
Человек продолжал тоном, который старался сделать равнодушным, но в котором замечалась странная дрожь:
— Чем она занимается, твоя мадам Тенардье?
— Это моя хозяйка, она держит постоялый двор.
— Постоялый двор? — сказал он. — Ну, так я пойду ночевать туда сегодня. Проводи меня.
— Мы туда и идем, — молвил ребенок.
Человек шел довольно скоро. Козетта едва поспевала за ним. Но она уже не чувствовала усталости. Временами она вскидывала глаза на незнакомца с каким-то необъяснимым спокойствием и доверчивостью. Никто не учил ее обращаться к Провидению и молиться. Между тем она ощущала что-то похожее на надежду и радость, взывавшую к Богу.
Прошло несколько минут. Человек продолжал:
— Разве у мадам Тенардье нет служанки?
— Нет.
— И ты совсем одна?
— Да.
Опять наступило непродолжительное молчание. Козетта продолжала:
— Есть еще две девочки.
— Какие девочки?
— Понина и Зельма.
Ребенок упрощал по-своему романтические имена, столь любезные мадам Тенардье.
— Кто это такие — Понина и Зельма?
— Это барышни Тенардье, так сказать, ее дочки.
— А что они делают?
— О, — воскликнула она, — у них красивые куклы, вещицы с золотом, разные разности. Они играют, забавляются.
— Весь день?
— Да, сударь.
— А ты?
— Я работаю.
— Так и работаешь целый день?
Ребенок вскинул на него свои большие глаза, в них блестела слезинка, которую не видно было в темноте.
— Да, сударь, — тихо промолвила она.
После некоторого молчания она продолжала:
— Иногда, когда я кончу работу и мне позволят, я тоже играю.
— Ну, как же ты играешь?
— Как придется, одна. У меня нет игрушек. Понина и Зельма не позволяют мне играть их куклами. У меня есть только маленькая свинцовая сабля — вот какая!
Девочка показала мизинцем.
— И она не режет, не правда ли?
— Как же, режет, — возразила она, — режет салат и головки у мух.
Они вошли в село; Козетта повела незнакомца по улицам. Они миновали булочную, но Козетта не вспомнила о хлебе, который ей велели купить. Незнакомец прекратил свои расспросы и хранил мрачное молчание. Когда они миновали церковь, увидев лавку на открытом воздухе, он спросил Козетту:
— Разве здесь ярмарка?
— Нет, праздник, Рождество.
Приближаясь к трактиру, Козетта робко коснулась его руки:
— Господин…
— Что такое, дитя мое?
— Теперь дом недалеко…
— Ну так что же?
— Отдайте мне, пожалуйста, ведро.
— Для чего?
— Если хозяйка увидит, что вы несли его, она меня прибьет.
Человек отдал ей ведро. Минуту спустя они очутились у дверей трактира.
Козетта не могла удержаться от искушения искоса взглянуть на огромную куклу, все еще красовавшуюся в игрушечной лавке. Потом она постучалась: дверь отворилась, и на пороге показалась Тенардье со свечой в руках.
— А, это ты, бездельница! Долго же ты прошаталась! Наверное, где-нибудь забавлялась все время, негодная!
— Сударыня, — прошептала дрожащая Козетта, — вот господин пришел ночевать.
Тенардье мигом заменила свое свирепое выражение лица любезной гримасой, перемена, свойственная трактирщикам, и жадно устремила глаза на пришельца.
— Это вы? — сказала она.
— Да, сударыня, — отвечал человек, коснувшись шляпы.
Богатые путешественники не бывают так вежливы. Этот жест и взгляд, брошенный Тенардье на костюм и поклажу незнакомца, мгновенно согнали с ее лица любезную гримасу и опять заставили появиться свирепую мину.
— Войди, старичок, — сказала она сухо.
«Старичок» вошел. Тенардье еще раз окинула его взглядом, особенно тщательно осмотрела его сильно потертый сюртук и шляпу, слегка помятую, потом неприметным кивком головы, наморщив нос и мигнув глазом, посоветовалась с мужем, который продолжал пить с извозчиками. Муж отвечал легким движением указательного пальца, что в соединении с выпячиванием губ означало в данном случае: голь перекатная. После этого Тенардье воскликнула:
— Вот что, любезный, мне очень жаль, но у меня больше не найдется места.
— Поместите меня где хотите, на чердаке или в конюшню. Я заплачу как за комнату.
— Сорок су.
— Пусть будет сорок су, я согласен.
— Как, разве сорок су? — прошептал один из извозчиков хозяину. — Ведь мы платим по двадцать.
— А для него сорок, — бросила Тенардье, не изменяя тона. — Я бедных не принимаю за меньшую плату.
— Это правда, — прибавил муж с кротостью, — держать такой народ только срамить дом.
