— Да, наверное, ему не удалось, — поддержал товарища и Бабэ на том классическом, старинном жаргоне, на котором говорили Пулаллье и Картуш и который сравнительно с новым смелым рискованным языком Брюжона был тем же самым, чем был язык Расина по сравнению с языком Андре Шенье. — Тут нужно быть мастером, а он только ученик, — продолжал Бабэ. — Скорее всего, он дал себя надуть кому-нибудь. Слышишь, Монпарнас, как там загалдели? Видишь, как они всюду зашныряли со всеми своими фонарями? Это значит, что его сцапали. Сделал только то, чтобы его приговорили еще на двадцать лет. Я не трус, это вы все знаете, но думаю, что нам лучше всего удирать отсюда подобру-поздорову, если мы не желаем опять попасться. Не злись, пойдем-ка лучше с нами и разопьем бутылочку доброго винца.
— Нехорошо бросать друзей в беде, — проговорил Монпарнас.
— Да говорят тебе, его поймали и снова запрятали. Теперь твоему кабатчику крышка. Нам его не спасти. Пойдем скорее. Мне так и чудится, что меня хватают за руки.
Монпарнас начинал сдаваться. Дело в том, что эти четыре разбойника со свойственной павшим людям верностью друг другу, когда нужно выручать товарища, всю ночь пробродили в одиночку вокруг тюрьмы в надежде увидеть Тенардье наверху какой-нибудь крыши или стены, ради того, чтобы сдержать данное ему слово, они рисковали собственной шкурой. Но страшный ливень и пронизывающий холод, насквозь промокшая одежда, худая обувь, начавшийся в тюрьме переполох, близость часового, угасшая надежда и зародившийся страх за свою собственную участь — все это вместе с приближением часа рассвета побуждало их к отступлению. Даже сам Монпарнас, который отчасти приходился зятем Тенардье, стал колебаться. Еще минута — и они все ушли бы. Тенардье задыхался на своей стене, как человек, присутствующий при крушении того плота, который должен был спасти его и извлечь из морской пучины.
Он не решался окликнуть товарищей: крик его мог быть услышан часовым, тогда все бы погибло. Вдруг его осенила мысль, и ему сверкнул последний луч надежды. Он вытащил из кармана обрывок веревки Брюжона, найденный им на трубе Нового здания, когда он выбрался на крышу, он бросил этот обрывок вниз, и тот упал прямо к ногам его товарищей.
— Э, да ведь это веревка! — воскликнул Бабэ.
— Да еще моего изготовления, — подтвердил Брюжон, наклоняясь и рассматривая упавший предмет.
— Значит, он здесь, — догадался Монпарнас.
Все подняли глаза. Тенардье немного высунул голову с того места, где он лежал.
— Живее! — скомандовал Монпарнас. — Другой конец веревки у тебя, Брюжон?
— Понятно, не бросил же я его!
— Ну, так свяжи оба конца. Мы подбросим ему веревку, а он прикрепит ее к стене и слезет по ней.
— Я весь закоченел, — простонал Тенардье сверху.
— Ничего, согреешься, — отвечали ему снизу.
— Я не могу пошевельнуться.
— Ты только начинай слезать, а уж мы тебя подхватим вовремя.
— Да у меня пальцы окоченели.
— Как-нибудь прикрепи только веревку к стене.
— И этого не могу.
— Надо кому-нибудь из нас влезть к нему, — сказал Монпарнас товарищам.
— Высоковато! — заметил Брюжон.
Старая каменная труба, служившая для печки, которую некогда топили в старом бараке, тянулась вдоль стены почти до того места, где находился Тенардье. Эта труба, уже в то время сильно потрескавшаяся и полуобвалившаяся, с тех пор совсем разрушилась, но следы ее видны до сих пор. Она была очень длинная и узкая.
— Можно, пожалуй, пролезть сквозь эту трубу, — соображал Монпарнас.
— В эту трубочку-то! — воскликнул Бабэ. — Ну, это мог бы сделать только ребенок, а взрослому и думать нечего.
— Надо найти какого-нибудь мальчишку, — сказал Брюжон.
— Где же его теперь возьмешь? — заметил все время молчавший Гельмер.
— Постойте! Я сейчас устрою это, — сказал Монпарнас.
Он потихоньку отворил калитку и осторожно выглянул в нее. Удостоверившись, что на улице никого нет, он выскользнул из пустыря и бегом направился к Бастилии.
Прошло семь-восемь минут, показавшихся всем восемью тысячами столетий, особенно Тенардье. Наконец калитка снова отворилась, и в ней показался запыхавшийся Монпарнас в сопровождении Гавроша. На улице по-прежнему не было ни души благодаря сильному дождю и холодному ветру.
Маленький Гаврош вошел за ограду пустыря и спокойно смотрел на разбойников, к которым его привели.
— А что, малец, ты мужчина или нет? — обратился к нему Гельмер.
Гаврош пожал плечами и ответил:
— Такие мальцы, как я, всегда бывают мужчинами, а такие мужчины, как вы, иногда смахивают на ребят.
— Ишь, как у него исправно работает язык! — воскликнул Бабэ.
— Значит, сделан не из соломы, — сказал Брюжон.
— Да что вам нужно-то? — спросил Гаврош.
— Влезть наверх через эту вот трубу, — пояснил Монпарнас.
— Вот с этой веревкой, — добавил Бабэ.
— И привязать покрепче наверху этой стены, — сказал Брюжон.
— Вон там, за перекладину в окне, — дополнил Бабэ.
— Ну а потом что? — осведомился гамен.
— Это все, — ответил Гельмер.
Гаврош окинул взглядом веревку, трубу, стену, окно и испустил губами презрительный звук, означавший в переводе на понятный язык: «Только-то!»
