Сжимая своей маленькой, костлявой и слабой, как у скелета, рукой толстые грубые пальцы Гельмера, она продолжала:
— Вы знаете, что я не дура. Обыкновенно мне верят во всем. Я не раз оказывала вам хорошие услуги. Здесь я тоже разузнала все, что нужно, и вы совсем напрасно суетесь сюда. Клянусь вам, что в этом доме для вас ничего нет интересного.
— Тут одни бабы… — начал было Гельмер.
— О нет, они уж давно съехали отсюда! — перебила Эпонина.
— А почему же они не захватили с собой этого? — насмешливо сказал Бабэ, указывая на свет, мелькавший сквозь вершины деревьев в слуховом окне дома.
Это Туссен еще возилась на чердаке, развешивая свое белье для просушки.
Несмотря на такое явное доказательство ее лжи, Эпонина не отступалась от своей цели.
— Тут теперь другие жильцы, но они очень бедные, у них во всем доме ничего нет, — продолжала она.
— Убирайся к черту! — сердито крикнул, теряя терпение, Тенардье. — Когда мы сами обыщем весь дом, перевернем его вверх дном и ничего не найдем, тогда, пожалуй, поверим тебе. А теперь убирайся и не мешай нам!
И он хотел приняться за решетку.
— Монпарнас, дружочек, — снова обратилась к молодому разбойнику девушка, — вы такой умный, послушайтесь хоть вы меня: не ходите туда!
— Говорят тебе — берегись, если не хочешь обрезаться! — вместо ответа процедил сквозь зубы Монпарнас.
— Убирайся же наконец, несносная девчонка, не мешай нам делать дело! — снова закричал Тенардье, начиная окончательно выходить из себя.
Эпонина выпустила руку Монпарнаса, которую снова схватила было, и спросила:
— Так вы непременно хотите войти в этот дом?
— Так, слегка! — засмеялся чревовещатель.
Эпонина прижалась спиной к решетке и, очутившись лицом к лицу с шестью вооруженными с головы до ног разбойниками, выглядевшими в потемках настоящими чертями, тихо, но твердо проговорила:
— Ну а я этого не хочу и не допущу!
Вся компания разинула рты от изумления. Один чревовещатель насмешливо хихикнул. Эпонина продолжала тем же тоном:
— Слушайте, друзья мои! Я серьезно говорю вам: если вы только дотронетесь до этой решетки и не оставите своего намерения войти в дом, я закричу, разбужу народ, кликну жандармов и заставлю переловить вас всех! Так вы и знайте!
— Она на это способна! — шепнул Тенардье Брюжону и чревовещателю.
— Да, я заставлю вас всех переловить, начиная с отца, — смело повторила Эпонина.
Тенардье приблизился было к ней.
— Не лезь, старикашка! — осадила она его.
Он невольно попятился назад, прошипев сквозь зубы:
— Что это с ней сделалось?.. Собака этакая!
Эпонина злобно засмеялась.
— Делайте что хотите, но вы не войдете сюда! — сказала она. — Я не собака, я волчица, потому что родилась я от волка. Вас шестеро, но мне совершенно все равно, сколько бы вас ни было. Я хоть и женщина, но нисколько не боюсь вас, так и знайте!.. Говорю вам: вы не войдете в дом, потому что я этого не хочу. Как только вы подойдете поближе, я залаю. «Кеб» — это я сама. Плевать я на всех вас хочу, вот что! Убирайтесь, откуда пришли! Мне надоело с вами возиться! Ступайте, куда глаза глядят. А этот дом прошу не трогать, иначе вы будете иметь дело со мной… Ваши ножи мне тоже не страшны: я одним своим старым башмаком сделаю вам больше вреда, чем вы мне своими ножами… Ну, попробуйте-ка подойти сюда! — Она сама смело подвинулась на шаг вперед к разбойникам и с прежним смехом продолжала: — Честное слово, я нисколько не боюсь вас! Мне ничего не страшно. Дураки вы, если воображаете, что можете испугать такую девку, как я! Да и чего мне бояться?.. Не все же такие, как ваши любовницы, которые со страха залезают под кровать, как только вы заорете на них! Нет, я не из таких мокрых куриц! Даже вас не боюсь, дорогой папенька! — добавила она, устремив на Тенардье пристальный взгляд своих горевших глаз, и, обводя страшными глазами разгневанного призрака остальных грабителей, она после короткой передышки продолжала: — Мне решительно все равно, подберут ли меня завтра утром на улице Плюмэ, зарезанной отцом, найдут ли через год сетями в Сен-Клу или возле Лебединого острова, плавающей посреди гнилых пробок и утопленных собак…
Голос ее был перехвачен припадком сухого кашля. Слышно было, как в ее узкой, впалой груди что-то хрипит и свистит.
С трудом откашлявшись, она снова заговорила:
— Стоит мне только крикнуть — и вы опять защеголяете в браслетах и ошейниках… Вас шестеро, а за мною весь свет.
Тенардье опять порывался подойти к ней.
— Говорят тебе, не лезь! — крикнула она.
Он остался на месте и по возможности мягко сказал:
— Ладно, ладно, не подойду. Только не кричи так… Дочка, почему ты хочешь помешать нашей работе? Нужно же нам жить чем-нибудь… Не жаль тебе своего бедного отца?
— Полно вздор городить! — презрительно сказала Эпонина.
— Я спрашиваю тебя: чем же мы будем жить? Чем питаться?
— Коли нечем — издыхайте!
Проговорив эти жестокие слова, Эпонина опять уселась на фундаменте решетки и тихо запела припев из Беранже:
