— Как это трогательно, ха-ха-ха!.. Воображаю, как вы говорили себе: «Черт возьми, придется пойти к этому старому безмозглому болвану. Ничего не поделаешь! Эх, жаль, что мне нет еще двадцати пяти лет: я показал бы ему тогда, как он мне нужен! Мне тогда не было бы необходимости спрашиваться у него… Впрочем, все равно! Пойду и скажу ему: вот что, старый дурак, ты должен быть счастлив, что видишь меня. Ну, а я, так и быть, скажу тебе, что хочу жениться на девице без рода и племени. У меня нет сапог, у нее нет рубашки, — поэтому мы вполне пара. Я хочу послать к черту свою карьеру, свою будущность, свою молодость, свою жизнь, хочу броситься в бездну нищеты, навязав себе на шею женщину, чтобы глубже уйти на дно. Таково мое желание, такова моя воля, и ты должен согласиться на это. И это старое ископаемое, конечно, не осмелится не согласиться». Ступай, мой милый, куда хочешь, бросайся скорее в пропасть, куда тебя так неудержимо влечет, женись на своей госпоже Пуслеван, Куплеван или как там ее?.. Нет, сударь, моего согласия на это никогда не будет! Слышите: никогда!
Последнее «никогда» Жильнорман крикнул так пронзительно, что у Мариуса зазвенело в ушах.
— Отец!.. — снова взмолился молодой человек.
— Сказано — никогда! — еще раз повторил старик.
Мариус почувствовал, как у него исчез из сердца последний луч надежды. Он тихими шагами направился к двери. С низко опущенной головой, бледный, дрожащий, он скорее походил на человека умирающего, чем на собирающегося покинуть место, где не получил того, чего ожидал. Жильнорман следил за ним глазами и в ту минуту, когда внук хотел выйти в отворенную уже им дверь, бросился к нему с той живостью, которая свойственна пылким и избалованным старикам, схватил его за ворот, с силой втащил обратно в комнату, толкнул в кресло и тихо сказал:
— Расскажи мне все, как следует.
Вырвавшееся у Мариуса слово «отец» произвело в душе Жильнормана внезапный переворот, после того как он повторил свое «никогда».
Мариус растерянно смотрел на него. Подвижное лицо Жильнормана теперь не выражало ничего, кроме грубого, но беспредельного добродушия. Предок уступил место деду.
— Рассказывай же, выкладывай мне подробно, что это у тебя завелись за шашни, — продолжал он, — не стесняйся, рассказывай без утайки… Ах, молодые люди, молодые люди, какие вы, однако, глупцы!
— Отец… — снова начал Мариус и запнулся. Все лицо старика озарилось лучами счастья.
— Ну, ну! — поощрял он внука. — Зови меня почаще отцом. Тогда мы скорее споемся.
В его грубости было теперь столько доброты, нежности, чисто отцовского чувства, что Мариус, опьяненный этим быстрым переходом от отчаяния к надежде, некоторое время не мог прийти в себя.
Так как он теперь сидел возле стола, то свет выдал все убожество его одежды. Старик смотрел на это убожество с изумлением и жалостью.
— Хорошо, отец, — сказал, наконец, Мариус.
— Так ты и в самом деле сидишь совсем без денег? — сказал старик. — ты выглядишь каким-то жуликом.
Он порылся в ящике стола, достал кошелек и положил перед внуком:
— Вот тут сотня луидоров. Купи себе по крайней мере хоть шляпу.
— Отец, милый отец, — смелее заговорил Мариус, — если бы вы знали, как я ее люблю! Вы и представить себе не можете… Я увидел ее в первый раз в Люксембургском саду, куда она ходила гулять. Вначале я не обращал на нее внимания, а потом, сам не знаю как, полюбил ее. О, как я страдал, когда почувствовал себя влюбленным!.. Теперь я вижу ее каждый день… Ее отец ничего не знает о наших свиданиях… Представьте себе: они собираются уезжать… Мы видимся у нее в саду по вечерам… Отец хочет увезти ее в Англию. Вот я и сказал себе: «Пойду к дедушке и расскажу ему все». Я с ума сойду, умру, захвораю, брошусь в воду… Я непременно должен жениться на ней, иначе сойду с ума… Она живет в саду, обнесенном решеткой, на улице Плюмэ. Это около Дома Инвалидов.
Продолжая сиять, старик уселся рядом с Мариусом. Слушая молодого человека, упиваясь звуками его голоса, Жильнорман в то же время наслаждался понюшками табака. При словах «улица Плюмэ» он, вместо того чтобы вложить табак в нос, просыпал его себе на колени.
