Но смеха слишком циничного, чтобы быть искренним. И в самом деле, смех звучит здесь подозрительно. У него своя цель. На него возложена обязанность доказать парижанам, что карнавал состоялся.
Такие разудалые коляски, в глубине которых чудятся бог весть какие мрачные тайны, наводят философа на размышления. За этим притаилась правящая власть. Вы живо ощущаете таинственную связь между уличными агентами и уличными девками.
Разумеется, весьма прискорбно, что мерзость, выставляемая напоказ, способна вызывать безудержное веселье, что нагромождение бесчестья и позора может разлакомить толпу, что полицейский сыск, служа проституции пьедесталом, забавляет улицу площадной руганью, что улице любо глазеть, как тащится на четырех колесах чудовищная груда живых тел, в мишуре и лохмотьях, в грязи и блеске, горланя и распевая, что зеваки рукоплещут этому торжеству всех пороков, что для простонародья праздник не в праздник, если в толпе не прогуливаются эти выпущенные полицией двадцатиглавые гидры веселья. Но что поделаешь? Эти телеги с человеческим отребьем, в лентах и в цветах, осуждены и помилованы всенародным смехом. Всеобщий смех – соучастник всеобщего падения нравов. Иные непристойные увеселения разлагают народ и превращают его в чернь, а черни, как и тиранам, необходимы шуты. У короля есть Роклор, а у народа Паяц. Париж – город великих безумств, кроме тех случаев, когда он бывает столицей великих идей. Там карнавал неразрывно связан с политикой. Надо признать, что Париж охотно смотрит комедию, которую разыгрывает перед ним гнусность. Он требует от своих властителей – когда у него есть властители – только одного: «Размалюйте мне грязь». Рим отличался теми же вкусами. Рим любил Нерона. А Нерон был великий скоморох.
Как мы уже сказали, случилось, что одна из таких огромных повозок, тащившая безобразную ораву замаскированных женщин и мужчин, застряла по левую сторону бульвара в то самое время, когда свадебный кортеж остановился по правую. Ряженые в коляске увидели на той стороне бульвара, как раз напротив, карету с невестой.
– Гляди-ка, – воскликнула одна из масок, – свадьба!
– Похороны, а не свадьба, – возразила другая маска. – Вот у нас так настоящая свадьба.
Не имея возможности на столь далеком расстоянии подразнить свадебный поезд, опасаясь к тому же полицейского окрика, обе маски отвернулись.
Впрочем, спустя минуту у всех ряженых, набившихся в коляску, оказалось дела по горло, так как толпа принялась задирать их и зубоскалить, выражая этим, как принято на карнавале, свое одобрение: обе маски, завязавшие разговор, принуждены были наравне с товарищами смело вступить в битву со всей улицей, и им едва хватало боевых снарядов из их площадного репертуара, чтобы отражать град непристойных шуток черни. Между масками и толпой завязалась отчаянная перебранка чудовищными метафорами.
Тем временем двое других ряженых из той же коляски – старообразный испанец с непомерно длинным носом и громадными черными усами и тощая, совсем молоденькая рыночная торговка в полумаске – тоже заметили свадебный поезд и, пока их спутники переругивались с прохожими, начали меж собой тихую беседу.
Их перешептывание заглушалось общим гвалтом и тонуло в нем. Открытая коляска с ряжеными вымокла под дождем; февральский ветер неласков; сильно декольтированная девица, с усмешкой отвечая испанцу, стучала зубами от холода и кашляла.
Вот их диалог:
– Слушай-ка!
– Что, папаша?
– Видишь того старика?
– Какого старика?
– Вон там, в передней свадебной тарахтелке, с нашей стороны.
– У кого рука болтается на черной тряпке?
– Да.
– Вижу, ну и что?
– Мне сдается, я его знаю.
– Ну и ладно!
– Провалиться мне на месте, пускай у меня язык отсохнет, коли я не знаю этого парижского плясуна.
– Нынче весь Париж плясун.
– Можешь ты увидеть невесту, если нагнешься?
– Нет.
– А жениха?
– В этой тарахтелке нет жениха.
– Да ну?
– Разве только второй старикан.
– Нагнись хорошенько и постарайся все-таки разглядеть невесту.
– Не могу.
– Ладно, все равно, а я знаю этого старика с обмотанной клешней, разрази меня гром!
– А на кой тебе его знать?
– Мало ли что! Пригодится.
– Ну, а мне наплевать на стариков.
– Я его знаю!
– Ну и знай себе на здоровье.
– Какого дьявола он попал на свадьбу?
– Да мы-то ведь попали?
– Откуда едет эта свадьба?
– А я почем знаю?
– Слушай-ка!
– Ну?
– Тебе бы надо обделать одно дельце.
– Чего еще?
– Соскочи на мостовую да последи за свадьбой.
– Это зачем?
– Разнюхай, куда они едут и что это за птицы. Ну, прыгай живее, беги, дочка, ты у меня шустрая.
– Я не могу сойти с коляски.
– Почему?
– Меня наняли.
– Тьфу пропасть!
– Нынче мне весь день работать на полицию в этом самом наряде.
– Что правда, то правда!
– Сойди я с коляски, меня первый же легавый застукает. Сам знаешь.
– Как не знать!
– На сегодня меня сторговали фараоны.
– Мне нет дела, кто тебя сторговал. Меня бесит этот старик.
– Тебя бесят старики? Полно, ты же не девчонка!
– Он едет в первой коляске.
– Ну и что же?
– В тарахтелке невесты.
– А дальше?
– Стало быть, это отец.
– А мне плевать!
– Говорят тебе, это отец.
– Отец так отец, эка невидаль!
– Слушай.
– Чего еще?
