Теперь Мариус, в свою очередь, потупил голову. Эти простые и сдержанные слова словно стальным клинком врезались в поток его эпических излияний, и он почувствовал, что поток этот иссякает. Когда он поднял глаза, Комбефера уже не было. Удовлетворившись, по-видимому, своей репликой на тирады Мариуса, он ушел, и все, за исключением Анжольраса, последовали за ним. Комната опустела. Анжольрас остался наедине с Мариусом и не сводил с него строгого взгляда. Между тем, собравшись с мыслями, Мариус не признал себя побежденным; все внутри у него еще кипело, и это кипение, наверное, вылилось бы в ряд длиннейших силлогизмов, направленных против Анжольраса, если бы внезапно не послышался чей-то голос. Кто-то пел, спускаясь по лестнице. Это был Комбефер, а пел он следующее:
Когда бы Цезарь дал мне славу, И трон, и скипетр, и державу, И мне велел за то предать Мою возлюбленную мать, Я Цезарю сказал бы прямо:
«Мне твоего не надо хлама, Я мать свою люблю, слепец!
Я мать свою люблю!»
Нежное и вместе с тем суровое выражение, с каким Комбефер пел эти слова, придавали им какой-то особый, высокий смысл. Мариус задумчиво поднял глаза и почти машинально повторил:
Я мать свою люблю ..
В ту же минуту он почувствовал на своем плече руку Анжольраса.
– Гражданин! – сказал, обращаясь к нему Анжольрас. – Мать – это Республика.
Этот вечер оставил в душе Мариуса глубокий след и погрузил его в печаль и тьму. Он испытывал то же, что, возможно, испытывает земля, когда ее вскрывают, врезаясь в нее железом, чтобы бросить семя; она чувствует в этот миг только боль от раны; трепет зарождающейся жизни и радостное ощущение зреющего плода приходят позднее.
Мариус был в мрачном настроении. Он так недавно обрел веру! Неужели нужно отрекаться от нее? Он убеждал себя, что не нужно. Твердил себе, что не поддастся сомнениям, и тем не менее невольно поддавался им. Стоять на распутье между двумя религиями, еще не расставшись с одной и еще не примкнув к другой, невыносимо тяжко; и лишь человеку-нетопырю милы такие потемки. Мариус принадлежал к людям со здоровым зрением, и ему нужен был неподдельный дневной свет. Полутьма сомнений угнетала его. Вопреки желанию оставаться на старых позициях и не трогаться с места, его неудержимо тянуло и влекло вперед, побуждало исследовать, раздумывать, двигаться дальше. «Куда же это приведет меня?» – задавал он себе вопрос. Проделав длинный путь, чтобы приблизиться к отцу, он боялся, как бы снова не отдалиться от него. И чем больше он размышлял, тем тяжелее становилось у него на сердце. Всюду ему виделись крутые обрывы. Ни с дедом, ни с друзьями не достиг он единомыслия: для одного он был слишком вольнодумным, для других – слишком отсталым; он чувствовал себя вдвойне одиноким, отвергнутым и старостью и молодостью. Он перестал ходить в кафе «Мюзен».
Охваченный душевной тревогой, Мариус не думал о насущных сторонах жизни. Но действительность не дает себя забыть. Она не преминула напомнить о себе пинком.
Однажды утром хозяин гостиницы, войдя в комнату Мариуса, заявил:
– Господин Курфейрак поручился за вас.
– Да.
– Но я хотел бы получить деньги.
– Попросите Курфейрака зайти ко мне. Мне надо с ним переговорить, – ответил Мариус.
Когда Курфейрак пришел и хозяин удалился, Мариус рассказал Курфейраку то, что до сих пор не удосужился рассказать, а именно, что теперь он одинок и что родных у него больше нет.
– Как же вы будете жить? – спросил Курфейрак.
– Не знаю, – ответил Мариус.
– Что вы намерены делать?
– Не знаю.
– Деньги у вас есть?
– Пятнадцать франков.
– Не хотите ли занять у меня?
– Ни в коем случае.
– Есть ли у вас платье?
– Да вот же оно!
– А ценные вещи?
– Часы.
– Серебряные?
– Нет, золотые. Вот они.
– У меня есть знакомый торговец платьем, который купит у вас редингот и панталоны.
– Превосходно.
– Значит, у вас останется только одна пара панталон, жилет, шляпа и сюртук.
– И сапоги.
– В самом деле? Вам не придется ходить босиком? Какая роскошь!
– Большей мне и не требуется.
– У меня есть знакомый часовщик, который купит у вас часы.
– Очень хорошо.
– Ничего хорошего тут нет. А что вы будете делать потом?
– Я согласен на любой труд, но только на честный.
– Вы знаете английский язык?
– Нет.
– А немецкий?
– Тоже нет.
– Жаль.
– Почему?
– Да потому, что один мой приятель-книготорговец издает нечто вроде энциклопедии, для которой вы могли бы переводить статьи с немецкого или с английского. Платят, правда, маловато, но жить на это все-таки можно.
– Я выучу и английский и немецкий язык.
– А до тех пор?
– До тех пор буду проедать платье и часы.
Позвали торговца платьем. Он купил вещи Мариуса за двадцать франков. Сходили к часовщику. Он купил часы за сорок пять франков.
– Ну что же, это неплохо, – сказал Мариус Курфейраку, возвращаясь в гостиницу, – с моими пятнадцатью это составит восемьдесят франков.
– А счет за гостиницу? – напомнил Курфейрак.
– Верно. Я и забыл, – сказал Мариус.
Хозяин представил счет, который необходимо было немедленно оплатить. Он достигал семидесяти франков.
– У меня остается десять франков, – заметил Мариус.
