– А хочешь, я скажу тебе еще кое-что?
– Ну что? – спросила она.
– Да то, что я теперь богач, – ответил он отрывисто и тихо.
Жена устремила на него взгляд, казалось, говоривший: «Уж не спятил ли ты?»
Жондрет продолжал:
– Проклятие! Довольно я хлебнул нищеты! Довольно тащил свое и чужое бремя! Мне уже не до смеха, ничего забавного я больше здесь не вижу, довольно ты тешился надо мной, милосердный боже! Обойдемся без твоих шуток, предвечный бог! Я желаю есть вдоволь, пить вдосталь! Жрать! Дрыхнуть! Бездельничать! Я желаю, чтобы пришел и мой черед, – мой, вот что! Пока не издох! Я желаю немножко пожить миллионером!
Он прошелся по своей конуре и прибавил:
– Не хуже иных прочих.
– Что ты хочешь этим сказать? – спросила жена.
Он тряхнул головой, подмигнул и, повысив голос, как бродячий лектор, приступающий к демонстрации физического опыта, начал:
– Что я хочу сказать? Слушай!
– Тсс… – заворчала тетка Жондрет. – Потише! Если разговор о делах, не к чему посторонним про это слушать.
– Вот еще! Кому слушать-то? Соседу? Я только что видел, как он выходил из дому. Да и что он поймет, эта глупая башка? А потом, я тебе говорю, что он ушел.
Тем не менее Жондрет инстинктивно понизил голос, не настолько, однако, чтобы его слова могли ускользнуть от слуха Мариуса. К тому же, на счастье, падал снег и заглушал шум проезжавших по бульвару экипажей, что позволило Мариусу ничего не пропустить из беседы супругов.
Вот что услышал Мариус:
– Понимаешь, он попался, богатей! Можно считать, что дело в шляпе. Все сделано. Все устроено. Я видел наших. Он придет сегодня в шесть часов. Принесет шестьдесят франков, мерзавец! Чего только я ему не наплел? Ты заметила? И насчет шестидесяти франков, и насчет хозяина, и насчет четвертого февраля! А какой в этот день может быть срок? Вот олух царя небесного! Значит, он прибудет в шесть часов! В это время сосед уходит обедать. Мамаша Бюргон отправляется в город мыть посуду. В доме никого. Сосед раньше одиннадцати не возвращается. Девчонки будут на карауле. Ты нам поможешь. Он с нами расквитается.
– А вдруг не расквитается? – спросила жена.
Жондрет сделал угрожающий жест.
– Тогда мы расквитаемся с ним.
И засмеялся.
Мариус впервые слышал его смех. Это был холодный, негромкий смех, от которого дрожь пробегала по телу.
Жондрет открыл стенной шкаф около камина, вытащил старую фуражку и надел ее на голову, предварительно почистив рукавом.
– Ну, я ухожу, – сказал он. – Мне нужно еще кое-кого повидать из добрых людей. Увидишь, как у нас пойдет дело. Я постараюсь поскорее вернуться. Игра стоящая. Стереги дом.
Засунув руки в карманы брюк, он на минуту остановился в задумчивости, потом воскликнул:
– А знаешь, хорошо все-таки, что он-то меня не узнал! Узнай он меня – ни за что бы не пришел! Выскользнул бы из рук! Борода меня выручила! Романтическая моя бородка! Миленькая моя романтическая бородка!
И он опять засмеялся.
Он подошел к окошку. Снег все еще падал с серого неба.
– Собачья погода! – сказал он и, запахнув редингот, добавил: – Эта шкура немного широковата. Ну ничего, сойдет, старый мошенник чертовски кстати мне ее оставил! А то ведь мне не в чем выйти. Дело бы опять лопнуло. От какой ерунды иной раз все зависит!
Нахлобучив фуражку, он вышел.
Едва ли он успел сделать и несколько шагов, как дверь приоткрылась и между ее створок появился его хищный и умный профиль.
– Совсем забыл, – сказал он. – Приготовь жаровню с угольями.
Он кинул в передник жены пятифранковую монету, которую ему оставил «филантроп».
– Жаровню с углем? – переспросила жена.
– Да.
– Сколько мер угля купить?
– Две с верхом.
– Это обойдется в тридцать су. На остальное я куплю что-нибудь к обеду.
– К черту обед!
– Почему?
– Не вздумай растранжирить всю монету, все сто су.
– Почему?
– Потому что мне тоже нужно кое-что купить.
– Что же?
– Да так, кое-что.
– Сколько тебе на это потребуется?
– Где тут у нас ближняя скобяная лавка?
– На улице Муфтар.
– Ах, да, на углу, знаю!
– Да скажи ты мне, наконец, сколько тебе потребуется на покупки?
– Пятьдесят су, а может, и все три франка.
– Не много остается на обед.
– Сегодня не до жратвы. Есть вещи поважнее.
– Как знаешь, мое сокровище.
Жондрет снова закрыл дверь, и на сей раз Мариус услышал, что его шаги, быстро удалявшиеся по коридору, мало-помалу затихли на лестнице.
На Сен-Медарской колокольне пробило час.
Несмотря на то, что Мариус был мечтателем, он, как мы говорили, обладал решительным и энергичным характером. Привычка к сосредоточенным размышлениям, развив в нем участие и сострадание к людям, быть может, ослабила способность возмущаться, но оставила нетронутой способность негодовать; доброжелательность брамина сочеталась у него с суровостью судьи; он пощадил бы жабу, но, не задумываясь, раздавил бы гадюку. А взор его только что проник в нору гадюк; его глазам предстало гнездо чудовищ.
«Надо уничтожить этих негодяев», – подумал он.
