— И вы туда же? А я-то думал, что вы татарин, а не москаль, — горестно вздохнул есаул, поправляя на голове оселедец. — А я, между прочим, о деле радею, а не о чьем-нибудь животе. Спросить хотел, нужно ли вязаные маски с собой брать, да, видимо, теперь не буду. А то воно ж как получается?..
— Маски?.. А это мысль! — майор радостно хлопнул в ладоши. — Объявляю благодарность, агент Пацук. — И, не ответив есаулу, помчался в научный отсек.
Гобе идею о масках принял скептически, заявив, что он может так заговорить солдат, что те не только его лицо, но и свое имя забудут. Однако Раимов пойти на такие крайние меры не разрешил, и доктору пришлось согласиться с тем, что он должен одевать маску каждый раз, когда не будет находиться в одиночестве. Хиро Харакири пожал плечами и, померив шапочку с прорезями для глаз и рта, пришел к выводу, что работать она не мешает, и поэтому возражать в ответ на распоряжение майора не стал. А с Зубовым получилось и того проще. Едва Раимову удалось натянуть на голову гения маску спецназовцев, как профессор тут же о ней позабыл. И майор сомневался, вспомнит ли Зубов о том, что находится в шапке, хотя бы к моменту возвращения группы из леса.
Четверо агентов, во главе с Раимовым, двигались от базы ровно двенадцать часов, придерживаясь северного направления. И только встретившись с грибниками, заблудившимися под Москвой три года назад, майор решил, что группа уже достаточно удалилась от базы и теперь может остановиться. Грибникам дали компас, пинков в дорогу и отправили на родину, а сами стали обустраивать временный лагерь, каковой должен был стать бойцам родным домом ровно на неделю.
А дальше пошли армейские будни в экстремальных условиях — сухпаек, жесткая постель, постоянные боевые учения и наряды по кухне, которые, впрочем, почти одному Пацуку и доставались. Один раз Раимов вызывал по рации с базы самолет для подвоза боеприпасов и продовольствия, а все остальное время единственными новыми лицами в лагере были те, которые от скуки рисовал Зибцих. Выяснилось, что снайпер не только обладает отличной наблюдательностью, но еще и умеет художественным образом свои наблюдения оформлять.
В результате этого разоблачения каждый член группы, не исключая и майора, обзавелся своим персональным портретом. Причем, во время написания портрета Раимова у немца вдруг обнаружилась удивительная рассеянность, и он, исключительно по ошибке, нарисовал на погонах начальника две лишние звезды. А когда это обнаружилось, то оказалось, что исправить ничего нельзя! Карандаш куда-то потерялся, стирательной резинки не было, а обычным углем такой дефект устранить невозможно. Пришлось Раимову смириться и временно стать полковником. При этом Шныгин заметил, что командир как-то странно на свой портрет смотрит. Будто прикидывает, пойдут ли ему полковничьи погоны…
Так продолжалось до сего момента, и не было никакой тенденции к тому, что до конца вынужденного пребывания вдали от благ цивилизации что-нибудь изменится. Шныгин позавтракал, чем ООН послал, и вышел из палатки на свежий воздух. После утреннего приема пищи всем бойцам, за исключением Пацука, полагался часовой отдых, как сказано в Уставе, «для правильного усвоения пищи». Есаулу же полагалось мытье посуды, как сказано Раимовым, «для лучшего усвоения Устава». А вот как раз Пацук и нужен был старшине. Шныгин дождался, пока все уйдут из столовой и, отмахнувшись от предложения Кедмана побросать мячик в самодельную баскетбольную корзину, устроенную на ближайшей сосне, нырнул в палатку.
— Уйди, Репа. Без тебя тошно, — не оборачиваясь, буркнул есаул.
— Гляди какой догадливый! — усмехнулся старшина. — Тошно, говоришь? Сейчас полегчает. Комон в кусты, еври бади, блин! Поговорить нужно.
Есаул удивленно посмотрел на Шныгина, задумчиво повертел тарелку в руках, а затем с чистой совестью утопив ее в бачке, вышел из палатки на улицу. Белка, завидев с сосны ненавистного барабанщика, швырнула в есаула несколько шишек, но получив в ответ пустой консервной банкой по лбу, спикировала с ветки на мох у корней и, полежав в коме пару минут, стремительно взбежала обратно, жалуясь на «царя природы» и стеная над своими ранами. Пацук довольно фыркнул и нырнул в кусты, даже не шелохнувшиеся после того, как через них прошел старшина.
— Лезешь через бурелом, как медведь, — придрался к сослуживцу есаул. — Веточку почти у вершины сломал, и трава у корней примята. Перешагнуть не мог?
— Не стони. Мы не в разведке, — вполголоса произнес Шныгин. — Лучше скажи, самогонку будешь?
Пацук оторопел. Пару секунд он внимательно смотрел на старшину, пытаясь понять, издевается тот, просто шутит, или в морду за такие садистские замашки получить хочет, а затем покачал головой. Судя по физиономии Шныгина, тот говорил совершенно серьезно, и Микола, сглотнув слюну, коротко кивнул головой. Сергей, и не ожидавший другого ответа, широко улыбнулся и хлопнул украинца по плечу:
— Тогда слушай сюда, что нужно сделать!..
