Логично, что для христианской этики ответ на вопрос о том, является ли слабоумный старик, новорожденный младенец или даже человеческий зародыш личностью, вовсе не вызывает сомнений. Наоборот, само собой разумеется, что каждый человек является личностью с момента зачатия и до конца земной жизни. Если личностность составляет часть человеческой онтологии, тогда бытность человеком есть достаточный критерий для того, чтобы считаться личностью. И чтобы ответить на этот вопрос, не нужны никакие тесты на умственные способности, ни перечни характерных признаков. Христианство считает каждого человека уникальной и незаменимой сущностью, образом Божьим. Каждый человек обязан любить и уважать каждого другого человека – собрата по человечеству. Иисус дал человеку только две заповеди: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, всем разумением твоим, и всею душою твоею, и всей крепостию твоею – вот первая заповедь! Вторая, подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя. Иной большей сих заповеди нет»[244]. Он ответил на вопрос: «Кто есть мой ближний?» притчей о милосердном самарянине. Эта притча учит нас, что каждый человек есть наш ближний, независимо от социальных, политических, национальных и других различий. Это краеугольный камень христианской этики, подобно тому, как понятие «образ Божий» есть краеугольный камень христианской антропологии. Онтологический персонализм основан на двух этих идеях-аксиомах. Он гласит: каждый человек – ценная личность, и неотъемлемое качество личностности появляется в момент зарождения новой человеческой жизни и присутствует на протяжении всей жизни.
Такого рода объяснение понятия личности открывает христианскую этику для критики. Ее легко можно обвинить в приверженности видовым различиям (видовом шовинизме). Это обвинение является продолжением долгой традиции направленных против христианской религии обвинений в антропоцентризме. Христианское учение об уникальности каждого человека и акценте на его божественном происхождении, а также ложно истолкованное учение о Вселенной привели к колоссальным необратимым экологическим катастрофам. Многие считают, что христианство несет ответственность за все зло, происходящее от человеческого эгоизма. В 1967 году Линн Уайт опубликовал труд под названием
«Исторические корни нашего экологического кризиса»[245], где он разъясняет, почему появление христианства стало корнем всех зол. «Особенно в его западной форме, христианство является самой антропоцентричной религией, когда-либо известной миру»,[246] – пишет он. Он прослеживает начало эксплуатации природы с конца XI века, когда все греческие и арабские научные труды были переведены на латынь и, таким образом, стали доступны западному миру. Научная революция нуждалась в теоретическом и философском обосновании. Это обоснование обеспечила христианская религия. «Победа христианства над язычеством стала величайшей физической революцией в истории нашей культуры».[247] Он уверен в том, что в Библии природе дается единственная цель – служить человеку, а христианство учит нас, что «по Божьей воле человек эксплуатирует природу для своих целей».[248] Книга Уайта – не единственный труд подобного рода, хотя и один из наиболее авторитетных. После 1967 года в христианской литературе наметилось возрастание интереса к вопросам окружающей среды, и многое из написанного представляет собой прямой ответ на обвинения Уайта.
Многие богословы чувствовали, что теория Уайта и другие, им подобные, основаны на ложном понимании христианства. Юрген Молтманн (J"urgen Moltmann) в своей книге «Бог в творении: новое богословие творения и Дух Божий»