- Эх, хлопцы, а не подсчитать ли нам, сколько мы дров пожгли, а тех литунов никак не можем дождаться, да и предъявим счет самому генералу Строкачу. А? Что вы на це скажете? - пробует шутить Рева.
Но никто на его шутку не отзывается. Возвращаемся мрачными и проводим в штабе еще одну бессонную ночь.
С рассветом получаем совсем ошеломляющую радиограмму:
Значит, самолет был и люди сброшены?
Новые волнения и мучительные поиски. А Москва радирует по нескольку раз в день:
Наши партизаны круглые сутки прочесывают лес, но никаких результатов. Неужели все четверо погибли?..
Четвертые сутки никто в нашем штабе не ложится спать, дремлем по очереди, то прислонившись к стенке, то припав к столу. То и дело поступают донесения. Но все они не радуют.
А утром доложили о прибытии Самошкина. Никита Самошкин - хозяин нашей первой явочной квартиры в хуторе Ляхово - тяжело ввалился к нам в комнату. Я его даже не узнал: так осунулся и постарел.
- Мусю Гутареву убили... Отмучилась, орлица...
Никита прикрыл лицо своей потрепанной шапкой-ушанкой.
Полоса сплошных неудач. Дроздов погиб. Бесследно исчезла группа Плохого. Муси Гутаревой больше нет в живых. В этот отчаянный момент забылось даже то, что сотни людей из наших отрядов находятся сейчас - на боевых заданиях: в разведке, на диверсиях, в походах, успешно воюют, наводя страх на оккупантов. Все это забылось. Осталось горе и сознание своей беспомощности. Сквозь эти мрачные мысли слышу какие-то слова Самошкина. Ему пришлось дважды повторить, пока я понял: у хутора Ляхово меня ждет в шалаше женщина. Та самая, которая по поручению Савкина находилась в одной камере с Мусей Гутаревой.
Я посмотрел на моих товарищей. Небритые лица, запавшие глаза. Да. порядком их потрепало за эти дни.
- Поезжайте, Александр Николаевич, - голос Бородачева вывел меня из оцепенения. - Мы здесь пока соберем новые данные о поисках. Может, к вашему возвращению чем-нибудь и обрадуем.
Молча выхожу из комнаты. За мной выходят Самошкин и Саша Ларионов. Никто из нас не проронил ни слова до самого Ляхова...
Из шалаша вышла женщина. Наши взгляды встречаются. Какие странные у нее глаза. Вначале кажутся застывшими, словно неживыми. И вдруг вспыхивают изнутри горячечным блеском. И снова гаснут. Никак не могу вспомнить, где я видел ее. И только немного погодя узнаю... Нас познакомили после освобождения Трубчевска. Но тогда она была молодая, полная сил и здоровья. Сейчас передо мной совсем старая женщина...
- Проходите, товарищ Сабуров.
Из шалаша выскакивает девчушка, боязливо жмется к коленям матери.
- Полежи, Леночка, поспи. Я с дядей поговорю, и домой пойдем.
Девочка жмурится, на глазах выступают слезы.
- Иди, иди, Лена. Мешаешь, - голос женщины становится строгим.
- Ничего, пусть побудет, - говорю я, усаживаясь на колоду у шалаша, и беру девочку на колени.
- Она всю ночь не спала, - совсем тихо роняет женщина.
Девочка смотрит на меня благодарными глазенками, уютно свертывается клубочком и тут же засыпает.
И снова слышу глухой голос женщины:
- Нет, не спасли вашу девушку, командир.
Тихо у костра. Только потрескивает сухой валежник.
- Надо бы ей сердце руками стиснуть, в былинку превратиться. А она сердце свое горячее открыла, орлиные крылья - враспах. Разве пробьешь камень грудью? Вот и разбилась птица гордая...
Женщина зябко вздрагивает, еще плотнее закутывается в платок.
- Кровь и муки... Еще до меня фашистский комендант подсадил ей в камеру соглядатая - мать полицейского. Черной подлостью хотела старуха заработать две коровы. Да не вышло. Даже ее каменное сердце не выдержало. Ума лишилась старуха. По сей день тряска у нее, все криком кричит... - Женщина перевела дыхание. - И я, видно, до самого моего смертного часа не отойду. Все кровь перед глазами, стоны в ушах, свист палок...
Ларионов подбрасывает в огонь дровишек. Женщина долго молчит, застывшая, неподвижная. Потом вдруг вскидывает голову.
- А девушка выстояла! Мне и не пришлось ее предупреждать о старухе подлой. Сама выстояла! До последней кровинушки билась... Уже на ногах не могла стоять, за стенки перебитыми руками держалась, а сердце ее все в бой шло... Приведут Мусю с допроса, бросят в камеру. Живого места на ней нет - содранная кожа кровавыми лохмотьями висит. Глаза закрыты... Ну, думаю, убили... А она глаза откроет и, понимаете, смеется. Я, говорит, им ничего не сказала. Они меня палками, а я их словами бью, в лицо км плюю, в сердце их поганое - за слезы наших людей, за землю поруганную... Слышишь, командир, как боец твой в тюрьме сражался? Слышишь?
- Слышу!..
- Потом ее опять на допрос. Железные двери еще звоном звенят, а она уже песню свою любимую запевает: «Страна моя, Москва моя, ты самая любимая...» Плетьми секут ее, а она поет... Нет, не сломили ее фашисты. Она их победила. А ведь вроде бы совсем молодая, жизни еще как следует не видела...
