– Господи, Ефим! – озадаченно выговорил Лазарев. – Ты понимаешь, что происходит?
Сердитое сопение было ему ответом.
– Как ты думаешь, не мог же Антип… как-нибудь её…
– Ни в жисть не поверю! – хмуро заявил Ефим. И скатился в яму вслед за братом, с руганью скользя по влажным комьям.
На закате возвращались домой. Грозы так и не случилось, тучу унесло за хребты, но короткий дождь, накрывший опушку, всё же освежил воздух и вымочил рубахи работников. Луговина сверкала от капель, дрожащих в траве бриллиантовыми искрами. В вечернем воздухе сильно парило. Василиса, совершенно, казалось, успокоилась и шла возле телеги, бережно неся в охапке слегка подвядшие кустики. О том, что произошло в малиннике, она не сказала ни слова, но за весь день близко не подошла к Антипу. Тот топал за телегой туча тучей, глядя в бугрящуюся корнями землю у себя под сапогами. Идущий рядом Ефим обеспокоенно поглядывал на брата.
– Ну, мне-то ты сказать можешь? – уже выйдя из леса, решился спросить он. – Что у вас там, в малине, стряслось-то?
Молчание.
– Лапал ты её, что ль? Да чего сопишь-то, дело обычное! Сколько тебе в монахах-то гулять? Так ведь и скверное внизу приключиться может…
Брат сквозь зубы отрывисто выругался. Ефим, чуть не впервые в жизни услышав от Антипа грубую брань, опешил:
– Что ж ты… как варнак последний…
– А ты как дурак набитый. – мрачно прозвучало в ответ. – Не было ничего, говорят тебе! Что я – ирод?!.
– Антипка, так-то оно так… но Устька-то всё равно с нас взыщет! – осторожно напомнил Ефим. – Взглянет на Васёнку – и беспременно спросит, с чего девка опрокинутая вся! И допрашивать почнёт! Ты не скажешь – так она за меня возьмётся и всю душу вынет! Ты хоть скажи, чего ей врать-то?
– Ничего не ври. Всё едино не сумеешь.
Ефим с досадой умолк, зная, что брат прав. Чуть погодя предложил:
– Ты хоть Иверзневу в лазарете шепни… Не ровен час, у Васёнки ещё припадок начнётся, так чтоб хоть знали, – с чего… А ещё лучше – мне скажи! От меня не допытаются! Коль не велишь – я насмерть встану! Даже и Устьке не сболтну, вот тебе крест святой!
Но Антип молчал.
Ефим оказался прав: Устинья почуяла неладное сразу же. Едва взглянув на Василису, она бросила прямо на пол ворох грязных бинтов и кинулась к мужу:
– А что это с Васёнкой сегодня, Ефим? Никак, плакала?
– Ведать ничего не ведаю…
– Ефим! Ты чего натворил?! Отвечай сей минут, идолище!
– Да пошто я-то сразу?.. – растерялся он. – Надобна мне Васёнка ваша! Черемшу она цельный день собирала, покуда мы глину рыли… Потом в малинник полезла, лось её там, кажись, напугал… И всё! Я её и не видал почти, спины не разгибал!
– Силы небесные!!! – воззвала Устинья. – Да что ж это за наказанье! Что вы там с девкой сотворили, аспиды?! Она ведь только-только в разум входить начала, а вы!.. Ефим, ку-уда пошёл?! Стой, нечистая сила! Отвечай немедля, что за…
– Не шуми на Ефимку-то, Устя Даниловна. – послышался глухой голос из сеней, и Антип, наклонившись, чтоб не стукнуться о низкую притолоку, неловко шагнул внутрь. – Мой грех.
Устинья всплеснула руками.
– Шутишь, Антип Прокопьич!
– Какие уж шутки. – вздохнул Антип. – Ефимка, ты ступай покудова…
– Чего-о?! – возмущённо вскинулся Ефим. – Это куда я с собственного дому пойду? А не пошёл бы ты сам-то…
– Сгинь. – коротко приказала Устинья. И открыла настежь дверь, решительным кивком выставляя мужа из «смотровой».
Ефим нехотя вышел на двор, уселся на сваленные возле стены брёвна, сощурился на низкое солнце. Телега инженера по-прежнему стояла у забора, гнедой конёк мелахолично хрустел сеном. Из-за сарая раздавались мерные удары топора: Меланья рубила дрова. Было очевидно, что Лазарев тоже там, и Ефим невольно прислушался, но голоса инженера не услышал.
«Издевается вот тоже баба над человеком хорошим…» – сердито подумал про Меланью Ефим. – «Подумаешь – жена объявилась… ну и что? Велик грех! Добро б хоть ещё путная баба Лазариха была… так ведь пустельга гулящая!»
На крыльцо выбежал Иверзнев.
– Устинья-а-а! Ты где? Поди сюда, Рваный без тебя отказывается менять повязку… Позволь, а ты что здесь расселся?
Последнее адресовалось Ефиму, который, пожав плечами, мрачно ответствовал:
– Из дому выперли. А что там у вас? Ерёмка бузит? Так пойдёмте, подержу вам его… отрежьте чего сами знаете.
– Устинья тебя выставила из дома? – изумился Иверзнев. – В чём же ты на этот раз провинился?
– Ну вот… и вы туда ж… «провинился»…Прямо вот на всю каторгу хуже Ефимки Силина нету! А я – сущий шестикрылый серафим, промежду прочим! – Иверзнев недоверчиво посмотрел на уголовную физиономию «серафима», а Ефим, усмехнувшись, пояснил, – Устька там Антипа пытает, насчёт Васёнки нашей. Уж и не знаю сам, в чём дело.
– Васёна? – нахмурился Михаил. – А где она сама?
– Траву раскладать пошла в сараюху. Все с этой Васёной с ума посбесились, будто царица какая! Ишь, зарёванная пришла, так теперь и в хату через это не войди, и пожрать не…
– Что значит «зарёванная»? Почему?! – всполошился Иверзнев. И понёсся, прыгая через подсохшие лужи, к сараю. Ефим только вздохнул. Поднялся, шагнул в лазаретные сени и ехидно пообещал:
