– Я тоже к честно заработанному отношусь с трепетом, но иногда могу помочь, – перед глазами у Вадима стоял образ бездомного старика. Марта-ребенок обязательно бы накормила беспомощного бродягу. Но с годами желание бескорыстно помогать исчезло, хотя для этого у преуспевающей женщины было все.
– Если человек беден, значит, он ничего не делает. Все просто. Они могут только просить и оправдываться. Вместо того, чтобы просто работать. К нищим я чувствую не жалость, а презрение, – глаза Марты сверкали гневом, а в тоне сквозило снисходительное пренебрежение. – В школе постоянно смеялись над моей одеждой. Меня дразнили и унижали жестокие дети. Мне не хотелось, чтобы звучал звонок на перемену, потому что все бежали в столовую на обед. А потом возвращались в класс, дожевывая сладкие булки. У меня пересыхало во рту и кружилась голова. Однажды одноклассница предложила мне кусочек. Хоть я и ждала, что когда-нибудь кто-нибудь сделает это, я отказалась. Мне было стыдно. Вы даже представить себе не можете, как мне было стыдно оттого, что мои родители настолько бедны, что не могут дать дочери 20 копеек на еду.
– Вы выросли в нищете, но чувства жалости к бедным людям не испытываете?
– Что у Вас за манера переспрашивать очевидное? – раздраженно ответила пациентка.
– Марта, мы договорились.
– Мне не нравится, что Вы мусолите одно и то же.
Вадима одолевали противоречивые чувства. Холодность Марты привлекала и в то же время отталкивала его. Ему нравилось, что она открыто выражала недовольство, но это мешало работе. Резкая и холодная, она манила его как женщина. Ему было сложно сосредоточиться, но, чтобы помочь ей, ему необходимо было узнать ее. Сорвать маску, которая защищала ее многие годы. Увидеть, какая она, Марта Гордеева, на самом деле.
– Продолжим. Вы говорите, что презираете бедных. А как же Ваши родители? Как Вы относитесь к ним?
– Я ненавижу отца. Он за всю жизнь не работал ни дня, а того, что зарабатывала мама, не хватало ни на что. Он для меня никто. Только вот мама терпит его всю жизнь и даже не жалуется. Она слишком набожная и поэтому слабая. Меня раздражает ее слабость.
– Вы не верите в Бога?
– Нет! Религия – пристанище для рабов. Они подставляют вторую щеку, всю жизнь перекладывают ответственность на Бога. А сами способны только на причитания. Жизнь в бедности научила меня никогда не сдаваться. Верить только в себя. Бороться и идти к своей цели. Теперь, если лишить меня еды, я легко это переживу, но никогда, никогда этого не допущу! – проговорила Марта сквозь стиснутые зубы.
Она нарочно отводила взгляд. Ее губы дрожали, но слез сильная женщина позволить себе не могла. Марта никогда не выдавала своих истинных чувств, а агрессия была ее щитом. Но все же Вадима поразила ее откровенность. Он не ожидал, что она откроется и расскажет о самом тайном. Это было только начало, но он уже понимал, что в этой сильной и категоричной женщине жила маленькая, обиженная судьбой девочка. Стремясь что-то доказать родному отцу и имея перед глазами не лучший пример, она жила вопреки. Голодное детство заставило ее назло всем стать сильной. Марте оно послужило стимулом – не быть бедной. Не быть голодной. Вопреки всему.
Келлер был приглашен на празднование дня рождения очень влиятельного человека в его огромный дом на Рублево-Успенском шоссе, который внешне напоминал царскую усадьбу. Внутри все также было пропитано пошлой роскошью. Просторный зал с белыми колоннами, величественная мраморная лестница, ведущая на второй этаж, расписные потолки; но особое внимание Вадима привлекла хрустальная люстра, выполненная по авторскому проекту и привезенная из Франции. Ее свет озарял весь зал и придавал и без того аристократичному стилю дома особый статус. Сам хозяин был помешан на аристократизме, он мнил себя русским дворянином из девятнадцатого столетия. В совершенстве владел французским, а на родном языке говорил, используя слова «извольте», «сударь» и т. п., что было очень неуместно и выглядело довольно комично. Не пропускал концертов знаменитых оперных певцов, сетовал на массовое безвкусие русского народа; и все бы было ничего, если бы этот псевдобарин втайне не слушал шансон, ковыряясь при этом в носу. Он только казался благородным, а на самом деле был таким, как все.
