Отыграть назад полностью

Генри отстранился. Тепло его тела сменил холодный ветерок. Почуяв свой шанс, пес осторожно взобрался вверх по ступенькам. Подошел к Генри, который почесал ему за ушами.

– Его называют «Док-убийца», – сообщил ей Генри. – Мы с Дэнни «нагуглили» это у него дома.

– Ну да, – с болью в сердце кивнула Грейс.

– Там еще и твои фотографии есть. Из твоей книжки. И много чего о тебе написано. – Он внимательно поглядел на нее. – Ты об этом знала?

Грейс кивнула. Она знала. Знала уже пару недель. Однажды утром она, как обычно, отвезла Генри в школу, потом, как обычно, отправилась в библиотеку и, как обычно, села за компьютер. Но в этот раз, как ни странно, вдруг поняла, что готова. И потом взглянула на себя сквозь неровную и искривленную в разные стороны пелену глобального сообщества совершенно чужих людей. Ее подхватил какой-то бесконечный стремительный поток. Сами по себе статьи были не из приятных, но комментарии под ними являлись воплощением нелепицы и полного абсурда. Ее выставляли этакой снежной королевой, застывшей в равнодушной позе, пока ее муж использовал, бросил и, наконец, зверски зарезал женщину, которая его любила. Грейс выставляли лицемеркой, у которой хватало наглости судить других и выдавать им «наставления» касательно их отношений, написать книгу – больше всего ярости вызывало написание книги – с подробным изложением ее так называемой мудрости. Ее фото с обложки мелькало везде и всюду. И градом сыпались цитаты из книги – простое и неприкрытое переворачивание с ног на голову того, что она хотела передать.

Все это было ужасно именно в той степени, какой она и боялась. Но хоть, по крайней мере, не ужаснее того.

– И долго это будет продолжаться? – спросил у нее Генри.

«А долго пряжа прядется?»

– Все у нас образуется. Это главное.

– Ладно, – ответил Генри. Голос его звучал храбро, но она его как будто не убедила.

– Когда-то у меня была пациентка, – начала Грейс, – с которой произошло действительно нечто ужасное…

– И что именно? – спросил Генри отнюдь не из праздного любопытства.

– Ну, у нее сын был очень тяжело болен. Шизофрения. Ты знаешь, что это такое.

Шерлок воспользовался моментом, чтобы попытаться одолеть последнюю ступеньку и пристроиться на коленях у Генри. Генри рассмеялся и притянул пса к его цели.

– М-м… Он был душевнобольным?

– Да. Ну, «душевнобольной» – это юридический термин. Он был очень болен. Страдал тяжелым психическим расстройством.

– Это и было «нечто ужасное»?

– Это и вправду было ужасно, но под ужасным она подразумевала совсем не это. На самом деле случилось так, что он умер из-за своей болезни. Ему было лет девятнадцать или двадцать.

– А я не знал, что можно умереть от психического расстройства.

Грейс вздохнула. Ей не хотелось вдаваться в подробности, но казалось, этого не избежать.

– Вообще-то из-за своей болезни он покончил с собой. Вот что произошло. И его мать, моя пациентка, как сам представляешь, была вне себя от горя. И ей необходимо было найти какой-то способ отвлечься, хоть как-то успокоиться после этой жуткой утраты. И однажды она мне сказала: «До конца моих дней это будет первым, что обо мне скажут, когда я выйду из комнаты». Я, помнится, еще подумала: «Да, верно, так и будет». Но мы никак не можем повлиять на то, что о нас скажут, когда мы выйдем из комнаты. Никак и никогда. Даже и пытаться не нужно. Наша задача просто в том… ну, находиться в комнате, пока мы там, и стараться не думать слишком много о том, где нас нет. В какой бы комнате мы ни оказались, надо просто там быть, – сбивчиво закончила Грейс.

Кажется, сын не до конца ее понял, но с чего бы ему все это осознать? Это очень абстрактно. Возможно, для двенадцатилетнего парня слова Грейс прозвучали немного по-женски. А правда заключалась в том, что Грейс и сама все это время очень смутно себе представляла, как просто быть там, где находишься. До недавних пор она слишком много размышляла над тем, что она думала, говорила и делала, и совсем не задумывалась о том, как ей… просто… быть. Но именно в этот момент она сидела на крыльце веранды, глядя на озеро и оглядываясь на всю свою жизнь, рядом устроился Генри, и они оба гладили не очень-то чистого пса из штата Теннесси. И это не было ужасным. Значит, и она не была ужасной, по крайней мере, в эту минуту. А Генри… он тоже не казался ужасным? Не казался. В сложившихся отвратительных и страшных обстоятельствах – нет, не казался. Выходит, это и станет первым, что о них скажут, когда они выйдут из комнаты. И станет навсегда, пока они оба живы. Это, вне всякого сомнения, довольно жестоко. Но ни Грейс, ни Генри никогда не смогут этого изменить, и от того факта, что не стоило и пытаться, становилось как-то легче.

Генри прижался лицом к собачьей морде. Шерлок принялся преданно облизывать его щеки. Грейс попыталась на это не реагировать.

– А папа душевнобольной? – вдруг спросил Генри.

– Нет. По крайней мере, не в этом смысле. Себе он вреда не причинит, Генри. В этом я уверена.