Самое худшее, думала она, гремя ключом в замке входной двери квартиры, это то, что ей некуда выплеснуть накопившуюся злобу. В приводивших ее в ярость ситуациях она предпочитала лежавшие на поверхности способы эмоциональной разгрузки. Например, «закипевшая» или ведомая на буксире машина может очень сильно раздражать, но тут по крайней мере знаешь, куда бежать и на кого орать. Одиозных родителей одиозных детишек в школе Генри можно было словесно окатить ледяным душем, давая понять, что ей больше не нужно делать дружелюбную мину или близко общаться с ними на школьных мероприятиях. Грубых продавцов и сомнительные ресторанчики можно потом игнорировать. В Нью-Йорке никто и ни на что не обладал монополией: даже супермодное место, куда не попасть, через неделю-другую сменится новым супермодным местом. (В этом правиле единственным исключением, с которым ей когда-либо доводилось сталкиваться, являлся прием в частные школы, но Генри в трехлетнем возрасте благополучно устроили в класс с выпуском в 2019 году, что на Манхэттене означало «надежный старт», по крайней мере с точки зрения образования.) Здесь же совсем иной случай, поскольку Грейс, разумеется, помогала полиции, как следует любому законопослушному гражданину, особенно после 11 сентября, когда башни-близнецы и человеческая жизнь рухнули в вихре пламени. Это сводило ее с ума.
И даже если бы кто-то и указал нужный клапан для выпуска пара, на что именно ей жаловаться и обижаться? Что двое полицейских детективов, внешне безукоризненно вежливых, пытающихся расследовать жуткое и чрезвычайно трагическое убийство, в результате которого двое детей остались без матери, и отдать в руки правосудия виновного в этом человека (конечно же, мужчину), явились к ней домой и задали несколько вопросов? Ничего такого, чего бы она не видела в сериале «Закон и порядок». Ничего особенного.
Поставив сумку на столик в прихожей и слушая, как на кухне хлопнула дверь холодильника (Генри, по привычке выпивающий свой огромный стакан апельсинового сока после школы), Грейс гадала, позвонить ли Джонатану. Конечно, ему вполне можно довериться и поплакаться, но, возможно, слишком эгоистично ради этого отвлекать мужа от конференции. К тому же в его мире, где умирают дети, какое сочувствие она могла ожидать к убитому незнакомому человеку, не говоря уже о себе самой, шапочной и не очень дружелюбной знакомой погибшей? Она знала, что он немного разозлится от мысли, что двое полицейских велели ей не защищать их двенадцатилетнего сына. Нет, разозлится он здорово.
«Защищать сына от чего?» – спросит он, и Грейс представила, как его настроение, словно кривая на ленте ЭКГ, начинает подпрыгивать и трепетать.
Защищать его от… известия о гибели матери четвероклассника, которого Генри толком и не замечал и не знал по имени? «Я знаю, что вы хотите его защитить». Это было бы смешно, если бы не факт, что полицейский – ирландец или тот, другой – не говорил такого на самом деле.
Может, стоит позвонить Роберту Коноверу и наорать на него, но и за ним нет особой вины, кроме рассылки идиотских писем. Вот это очень плохо. Но Роберту все-таки нужно было что-то делать, что-то сказать. Было бы в корне неверно не пытаться работать на опережение. А большинство людей, даже директора школ, были никакими писателями. Они норовили сказать что-то несуразное (или идиотское), пытаясь словесно выразить свои мысли. А может, стоило накричать на Салли, потому что она как глава благотворительного комитета явно указала полиции на Грейс, или просто потому, что она по жизни была неприятной особой? А что, если на отца наорать?
Вообще-то Грейс никогда не орала, не говоря уже о том, чтобы кричать на отца, который давным-давно твердо дал понять, что станет иметь с ней дело только как со спокойным и уравновешенным человеком, которого он вырастил и выучил на свои деньги и чьи язвительные и вдумчивые комментарии всегда приветствовались. По характеру она не была порывистой и эмоциональной, что хорошо, но даже ей пришлось пережить девичий переходный возраст, сопровождавшийся несколькими проявлениями гормонального взрыва, неприятными сценами в ресторанах и в присутствии давних друзей родителей. Грейс прекрасно знала, что подобные эксцессы производили неизгладимое впечатление на чувствительную натуру отца. К тому же она была единственным ребенком.
Отец ее по-прежнему никогда не отступал от своих понятий о родительской привязанности. Даже после смерти матери Грейс (случившейся уже после отъезда дочери из родительского дома) и даже после повторной женитьбы он ни разу не расстался с ореолом отцовского авторитета, который создал себе, став отцом, точно так же, как поступают мужчины, только что вышедшие из родильного отделения. Ей казалось, что они поддерживают хорошие отношения, если это означало, что они часто виделись, что отец говорил ей «ты прекрасно выглядишь», что одобрил ее выбор мужа и произведенного ею на свет ребенка, а также даже гордился достигнутыми ею успехами на профессиональном поприще.
