Сумасшедшие траты сказались на финансовом положении барона Штицберга, его состояние пошатнулось. В последнее время я стала замечать, что он часто нервничает, замкнулся в себе, осунулся. Я поинтересовалась его делами. Оказывается, что он провел несколько неудачных операций и потерял много денег. Барон Штицберг намекнул на свое скорое разорение, которое уже обсуждал весь город. Вот болван! Эти старые аристократические фамилии напрочь выдохлись. Как некстати! Если же ситуацию невозможно поправить, то я с наслаждением помогу промотать остатки его состояния. Что я и сделала!..
Чем быстрее он беднел, тем невыносимее становился. Барон Штицберг ревновал меня ко всем. Однажды я не выдержала и сказала:
– Нам было неплохо вдвоем, но мне кажется, пора расстаться. Что ты на это думаешь?
Он молча смотрел на меня, был бледен, тонкие губы его плотно сжались. На секунду нечто похожее на жалость промелькнуло у меня, но я быстро заглушила ростки этого чувства.
Тогда я не знала, что вижу барона Штицберга в последний раз. Весь вечер он вглядывался мне в лицо, был нежен. Он уже знал, что пустит себе пулю в рот, но держался с аристократическим высокомерием, лишь изредка болезненно морщился, вспоминая о неизбежности.
Я смотрела на его тонкие изящные руки – знак угасающей породы, и лишь по их нервным движениям можно было понять, что у него проблемы. Во всем остальном он оставался той важной персоной, которая привыкла повелевать и которой все повинуются. Тем, кто общался с ним нечасто, и в голову не пришло бы, какие он испытывает сейчас муки.
Барон Штицберг до конца сохранил честь, присущую традициям своей старой и дворянской фамилии. Перед расставанием он сказал:
– Прощай!
Обычно барон Штицберг так не говорил перед уходом, но тогда я не обратила на это внимание. Я была рада, что он уходит. Мне хотелось побыть одной…
Что он пустил себе пулю в рот, я узнала из утренних газет. Барон Штицберг испугался банкротства, нищеты, позора и ушел из жизни достойно, не унижаясь перед кредиторами, не опускаясь до уровня долговой ямы.
Первым делом я проверила, сколько у меня денег. Как это было некстати! Я привыкла к шикарной жизни, и мне не хотелось ничего менять.
В день похорон барона Штицберга я объявила траур: носила темные платья и не устраивала больше вечеринок. Я тосковала по нему, ведь мы были вместе больше пяти лет, и я успела привыкнуть.
