Я зарылась лицом в газету и упала на ковер. Лежала и рыдала без слез. Когда столь большое горе, то слез нет. Никогда не поверю, что никогда не увижу Артура, не услышу его голос…
Агнес уже давно подслушивала у двери. Услышав мой плач, она тихо вошла и вопросительно посмотрела на меня:
– Что-нибудь нужно?
– Зачем ты тут?
– Мне показалось, что вы позвонили.
– Уходи, оставь меня одну! Ничего мне не нужно!
Это моя вина! Вчерашнее разочарование сегодня казалось абсурдом. Что я так взъелась на Артура – он же не отказывался от меня? Из-за моего самодурства он погиб. Я убийца!
Тут я словно услышала скрежет колес и последние хрипы Артура. Так четко увидела эту картину и, не в силах сдержаться, дико закричала. Прибежала Агнес с каплями, коньяком и мокрым полотенцем. Кто-то побежал за доктором. Я продолжала рыдать горько и безутешно, пока мне не дали опиумной настойки.
Когда истерика спала, я выгнала всех и заперла дверь. Мне хотелось побыть одной в своем горе. Впервые я осознала: сколько народу погибло из-за меня…
Так страшно потерять любимого, а еще страшнее знать, что он погиб из-за тебя. Словно я сама нажала на курок или подсыпала яду. Как мне дальше жить с этим?
Весь день я просидела без движения, без еды, в полном отчаянии. Слуги не отходили от двери, стараясь быть незаметными…
Из газет узнала, что тело Артура перевезли в дом Олевских и в каком соборе будет происходить отпевание. Я должна проводить его в последний путь, но никто не должен меня видеть. Все в городе считают меня виновной в смерти Артура. Вся знать скандально настроена против меня, я стала персоной нон-грата…
Утро сырое и туманное. Вся в черном, под густой вуалью, чтобы никто не смог узнать меня. Я отпустила экипаж и не торопясь шла к собору пешком. Мимо меня спешили прохожие с бледными заспанными лицами, дворники лениво подметали улицу…
Толпа народу уже окружала собор, толкаясь и заглядывая сквозь решетку. Подошел жандарм и, разогнав толпу, встал у входа. Притаившись за аркой, я ждала.
Очень скоро стали подъезжать экипажи, из них выходили знатные гости, все в трауре. Многие мне были знакомы, и я еще ниже опустила вуаль.
Вот подъехал экипаж баронессы фон Штейн. Ливрейный лакей отворил дверь – первым вышел сам барон, с неизменно недовольным и брезгливым выражением лица. Вслед за ним выползла баронесса, вся в траурных лентах и черном траурном крепе.
