С Оула вдруг словно сдернули холодный, липкий страх, волнение и напряженность. Он только сейчас почувствовал всю тяжесть последних дней, почувствовал легкий ночной морозец на лице, плотный, словно разлитая вода, свет над поселком и вокруг отеля. Почувствовал какую-то ненужность, искусственность и фальшивость всего, что с ним происходило до этой минуты. Почувствовал, что только сейчас что-то внутри отпустило, и он наконец-то может сам себе признаться в том мерзком, отвратительном страхе, который преследовал его всю дорогу, начиная с Лабытнанги. Он боялся повстречать кого-нибудь из прошлого. И в первую очередь маленького, лысенького Шурыгина. Хотя прекрасно понимал, что за пятьдесят лет много воды утекло, он постарел, изменился до неузнаваемости…, а боялся… Боялся встретить его в Москве, отчего и не пошел со всеми на экскурсию. Боялся встретить Шурыгина в Выборге, в шаге от дома. Почему-то боялся встретить его и в Хельсинки, вдруг он там, в турпоездке… И вот теперь все… Оула физически почувствовал, как словно отпал искусственный отросток или клеймо, что столько лет мешало жить, не давало говорить в полную силу, жить в полный вздох… Все, однако… Я дома… Он медленно развернулся разбитым и усталым, и вместе с тем абсолютно свободным человеком побрел в спящий отель. «Все рано или поздно кончается…» — вертелось в голове.
— Нилыч, ты… извини меня, я на самом деле…, мне правда не спится…, ты зря думаешь…, — быстро говорил Бабкин сзади.
Утро походило на праздник. Низкое, оранжевое солнце, выйдя из-за деревьев, с озорным любопытством заглядывало в окна отеля. Оно будило тех, кто еще спал, дарило бодрость и хорошее настроение тем, кто поднялся.
Почувствовав теплое прикосновение, Оула проснулся и открыл глаза. Вся комната светилась золотом. На душе было подстать солнцу — светло и спокойно. Вчерашний трепет и страх исчезли напрочь. Отдохнувшее тело помолодело и требовало движений. Сосед Нюди тихо фыркался в туалетной комнате. По солнцу было еще рано, но Оула остро почувствовал голод, явный признак трудового настроя на день грядущий.
В дверь настойчиво постучали.
— Эй, ветераны советского оленеводства, — послышалось из-за нее, — спускайтесь чай пить.
Удивляясь долгому сну и хорошему настрою, Оула стал быстро одеваться.
— Держи, Нюди, — весело проговорил он соседу, возвращая корешки, когда они выходили из номера. — спасибо тебе за участие, со мной все в порядке.
Нюди с подозрением посмотрел, но ничего не ответил.
После завтрака все быстро завертелось. Всем девятерым принесли легкие пуховые комбинезоны, теплые на меху сапожки и очки с темными стеклами, как у гонщиков. Одевались без примерки, весело подшучивая друг над другом.
Выехали на трех снегоходах. По одному сели сзади за водителями и по двое улеглись на санях-прицепах.
Несмотря на довольно прохладное утро и приличную скорость, ехать было и удобно, и не холодно. Комбинезоны надежно защищали.
На прицепах было немного тряско и шумно, зато был великолепный обзор местности. По хорошо укатанной санной дороге машины шли ровно, без напряжения, с дистанцией пятьдесят-сто метров. Полчаса ехали редколесьем вдоль небольшой речки с крутыми берегами. Несколько раз спускались и долго ехали по ее ледяному руслу. Затем снова выезжали на берег и поднимались дальше на подступавшие увалы, с которых открывалась великолепная панорама далеких, плоских сопок впереди и размашистого, с многочисленными горбатыми островками озера сзади.
Оула не успевал реагировать на быстро меняющуюся местности, не успевал вспомнить, как они вновь ныряли в очередную низину, выскакивали на простор, набирали скорость и опять неслись как на гонках.
Незаметно аргиш из трех снегоходов с прицепами поднялся на обширное плато, которое уходило далеко к горизонту. Теперь снежная пустыня была со всех сторон. Она была изрезана неглубокими безлесными низинами, плавно переходящими где-то там сзади, внизу в ручьи и реки. Мягкие, приплюснутые сопки придавали вид застывшего, некогда взволнованного океана, с гигантскими уставшими волнами. А озеро и поселок, что остались далеко позади, размылись сероватой дымкой, а вскоре совсем пропали.
Часто меняющемуся ландшафту темные стекла очков придавали порой фантастический вид. Яркое солнце походило на замеревшую вспышку взрыва на черном небе, а искрящийся снег на его бесчисленные осколки. Глянцевые, темно-бурые машины своими острыми носами походили на хищных рыбин, на которых взгромоздились верхом людьми в необычных, блестящих комбинезонах, очках в поллица и длинных, чуть не до локтей перчатках-крагах. Со стороны вся эта картина действительно вносила что-то космическое, неземное в окружающее пространство.
Гости были очарованы. Они крутили головами, пытаясь перекричать рев двигателей, делились впечатлениями, нахваливали мощь и удобство машин, остроумность прицепов.
