— Я думаю с собой взять, как вещественное доказательство, — по-деловому ответил тот.
— Очень хорошо! Только сделаешь так, — капитан покрутил головой, словно что-то высматривая, — все что осталось, зарыть в насыпь, пониже, ближе к земле.
— А может сразу в землю, товарищ капитан? — робко спросил молоденький офицер.
— В землю это бы хорошо…, — продолжал что-то думать про себя капитан, — это было бы лучше. Но попробуй, подолби ее ледяную-то! Здесь мерзлота, лейтенант, вечная и зимой и летом. А потом она бы все равно вытолкала из себя все, что в нее зароешь. Еще вопросы есть!?
— Никак нет, товарищ капитан!
— Ну тогда дуй, не стой, исполняй приказ, — устало распорядился Щербак.
— А ты, Миша, помоги мне акт составить о попытке, скажем, массового побега посредством прожигания части вагона. — И чуть подумав, добавил: — Старички, что остались в живых, засвидетельствуют. Хотя какие из них свидетели…, — капитан сплюнул липкую, тягучую слюну.
— Ладно, пошли лечиться.
Поднимаясь в свой вагон, они услышали, как вразнобой заскрежетали, загремели о щебенку лопаты. Часть зэков скреблась у основания насыпи, они готовили длинную братскую могилу своим недавним собратьям по несчастью, а другие, парами носили черные, еще теплые, дымящиеся и отвратительно смердящие жженым мясом, кожей и роговицей трупы. Некоторые из тех, кто побывал в самом пекле, разламывались на части, едва к ним прикасались. При виде этого и погребальщиков, и конвоиров рвало, выворачивало наизнанку громко, неприятно, некрасиво.
Укладывали в едва сделанные углубления компактно, вдавливая одного в другого, помогая ногами, лопатами и тут же торопливо, явно стыдясь, засыпали, сгребая щебень сверху насыпи.
— Альфред Оттович, голубчик, я вас уверяю, он живой! — тихо, почти шепотом говорил низенький, щуплый зэк, держащий «труп» за ноги. — Надо бы доложить начальству.
— Не говорите чепухи, Виктор Игнатич. Я кое-что мыслю в медицине, да и врач их осмотрел, прежде чем сделать заключение.
— Да какой там смотрел, он с дикого похмелья, ваш врач, и все еще пьян в стельку, вы же видели, — продолжал говорить щуплый зэк, — понимаете, я чувствую, чувствую, что мы несем живого человека.
— Перестаньте, лучше смотрите под ноги, а то сами в трупы превратимся! Не насыпь, а Кордильеры какие-то!..
По крутой насыпи осторожно спускались два низкорослых, немолодых мужичка. Ноша для них была тяжелой.
— Эй вы, заморыши, а ну веселей, че телепаетесь, как глисты на ветру, не хрусталя несете, — не злобно бросил в их сторону проходящий молоденький офицер.
— А ну, дистрофа, живей, — тут же подхватил ближайший конвоир.
Мужички чаще заперебирали ногами, но скорость у них так и не увеличилась. Щебень уползал из под ног, они тужились, как могли.
— У него ж поллица нет и весь в кровищи…, а на руки, на руки обратите внимание, Виктор Игнатич!.. А Вы говорите живой….
— Живой!
— Если даже и живой, — продолжал запыхавшийся напарник Виктора Игнатьевича, — то ни за что не выжить.
— Так Вы все же допускаете, что он живой!?..
— Чисто гипотетически….
«…И снова время выживать!..»
Пока продолжался далекий, железный грохот, рваные, обгрызенные, потерявшие прежнюю треугольную форму уши чутко ловили всевозможные его оттенки. Медленно поворачиваясь, они проследили движение этого ненавистного, мертвого звука, пока тот совсем не затих.
Теперь они подрагивали, покручиваясь то в одну, то в другую сторону, моментально реагируя на все звуки тундры, привычно сортируя их, задерживаясь, вслушивались в те, что представляли интерес. Дернулись на порыв ветра, перестроились на тончайший писк лемминга на другом берегу озерца, чуть в сторону на всплеск крупной рыбины…
Глаза были плотно зажмурены и выделялись узкими, раскосыми черточками на бледно-серой морде. Пучочки седых бровок вздрагивали, реагируя на повороты ушей.
Зверь дремал. Свернувшись в клубок, он представлял собой жалкий вид. Худой, угловатый, шерсть сваленная торчала в разные стороны клочками. Длинный поредевший хвост казался вовсе чужим. Бок то мерно вздымался, то резко опадал, резче выявляя худобу зверя.
Это был старый, задержавшийся в своем критическом возрасте волк. Он давно тяготился этим. Пришло время покидать мир, а инстинкт опять и опять поднимал его, заставлял бродить, рыскать по голодной тундре в поисках хоть какой-то пищи, довольствоваться малым, умело обходить опасности.
Он был старый и уставший. Его молодые сородичи ушли за оленьими стадами далеко на север. Ему нельзя. Нет ему больше места среди них.
А когда-то и он был молодым и сильным. И удача часто улыбалась. Брюхо набивалось не гадкими, мерзкими мышами, а теплой сытой кровью, нежным мясом, упругими хрящами и сладкими хрустящими косточками….
Сейчас он был бы рад даже дохлому леммингу, если писец или сова его не опередят.
