Но главное, где-то под Ефимкой, совсем рядом вдруг коротко рыкнул, захрипел, срываясь на вой, кто-то страшный и могучий. Где-то здесь, рядом с ним взревел невидимый зверь, заскрежетал железом, истерично забился как от невыносимой боли, задрожал сам и затряс катер с таким грохотом, что мальчик враз оглох. Заколотило весь катер. Дрожал под ногами пол, предметы, которые упирались в Ефимку, дрожали руки и ноги, мелко стучали зубы…. От страха он зажмурился и крепко зажал уши руками. Его закачало, потащило куда-то в бок, больно ударило о что-то острое и еще пуще затрясло, обдало теплой волной с тягучим запахом нагретого металла. Мальчику казалось, что вот-вот уйдет пол из-под ног, и он полетит вверх тормашками в нижний, подземный мир, где его будут рвать на части эти ужасные, страшные звери. Но вместо того чтобы падать вниз, Ефимка почувствовал, как его сгребли за загривок и рванули вверх. В глаза резко ударил свет, едва он открыл их. Его поставили на палубу, но ноги не выдержали, и он опустился на колени. Ефимку продолжало всего колотить
— Ну что, волчонок, оробел!?
— Эт тебе, брат, не титька с булкой…, это машина!
— Да не дрожи ты так, иди вот сюда, садись и не рыпайся больше, иди, иди…
Ефимка огляделся. Трое красноармейцев, опираясь на свои длинные ружья, стояли над ним и улыбались от уха до уха.
— Ты говорить-то по-русски умеешь?
— Да откуда, он же язык себе откусил, видишь, как зубы прыгают.
За солдатами проплывал берег. Еловая Сопка осталась далеко позади. Катер шел ходко. Так быстро Ефимке еще не доводилось плавать. Под ногами продолжал биться невидимый зверь, который с гневом выдыхал через трубу свой мерзкий, вонючий дым. «Как маленький паровоз,» — вспомнил мальчик чудовище на колесах. Он встал на ноги и, ухватившись за перила, сделал несколько шагов к крашенной железной скамейке. Продолжая вздрагивать от грохота и лязга, Ефимка не сводил глаз с медленно уплывающей за поворот Еловой Сопки. «Куда его везут, зачем!? Что будет с мамой!?» — тихо бились внутри мысли, горячили голову, не давали покоя.
— Э-э, пацан, ты так не смотри назад. Сиганешь, пристрелю как во-он ту собаку.
Не успел Ефимка сообразить, что прокричал ему этот огромный красноармеец за спиной, как над самым ухом треснул выстрел, словно переломилась сухая ель. Мальчик быстро бросил взгляд в сторону выстрела и обомлел. Ловко, пружинисто перепрыгивая огромные валежины, то скрываясь в голых кустарниках, то выбегая на открытые места, вдоль берега параллельно катеру бежала его Лапа.
— Ну-у, Гоша, а еще Ворошиловским хочешь стать, ты на опережение, на полкорпуса вперед бери. Вот смотри и учись, — похожий по комплекции на Гошу красноармеец передернул затвор и вскинул свою длинную колючую винтовку.
— Лапа!!!.. — что есть силы, крикнул Ефимка, желая хоть как-то предупредить собаку об опасности. Услышав свое имя, лайка резко остановилась, вглядываясь в огромную шумную лодку. И в этот самый момент опять «сломалась ель».
— Ты че-е-е, сучонок!?.. — Гоша сгреб Ефимку за волосы, которые опять опасно затрещали.
— Да оставьте вы пацана в покое, — не выдержал невысокий и щуплый красноармеец, все время державшийся особняком и в деревне, и сейчас на катере.
— Че-во!?.. — трое верзил мгновенно отреагировали на реплику своего товарища. — Ну-ка повтори, «микроб»… — тут же забыли про Ефимку.
— Кто стрелял!? — из маленькой дощатой рубки, похожей на деревенский туалет, выскочил капитан. — Кто стрелял, я спрашиваю!? Я жду!
Гоша с напарником вытянулись по стойке смирно и потупились.
— По возращению отчитаетесь за каждый патрон. Это первое. Второе, — чуть сбавил обороты капитан, — почистить оружие. И в третьих, возьмем «контуженного», получите все солдатские почести, обещаю. Упустим, назад не вернемся, и это я обещаю, — уже значительно тише, но жестче, словно топором рубанул последние слова командир. — Поэтому, обалдуи, впредь без дури!..
…Завершалось время дня. Тени удлинились, стали тверже, контрастнее. Налились лиловым остатки снежных бугорков в низинах и между стволами угрюмых деревьев. Даже дробный клокот катера как-то притих. Река запетляла, заторопилась, выказывая и пятые, и шестые и последние, седьмые пески.
— Стоп машина, — как заправский моряк распорядился капитан Щербак, — плоскодонку на воду.
Пока катерок прижимался к берегу, сбавляя обороты, красноармейцы суетливо, неумело отвязывали дощатую, густо покрытую черной смолой лодку.
— Со мной пойдут, — капитан пробежался взглядом по своей команде, — Анохин и Лаптев. С собой полный боевой комплект и сухой паек.
— Есть! Есть! — один за другим, не отрываясь от своих дел, радостно ответили красноармейцы.
— Мальчишку с собой, посадить в нос лодки, — добавил капитан, — остальные в катере, ждут на этом месте. Старший — красноармеец, — Щербак слегка замешкался, — красноармеец Епифанов.
— Слушаюсь, — громко ответил огромный Гоша, бросив сияющий взгляд на Мальцеваа.
