Вот пронеслись в небе, как серебряные стрелы, три реактивных самолета, только звук остался позади, а они умчались. Слева за Щегловским лесом — железнодорожный вокзал: каждые десять минут туда прибывают поезда из Харькова, Ростова-на-Дону, Киева, Ленинграда, Москвы.
Сергей Смирнов захвачен красотой индустриального пейзажа. Он что-то наспех записывает в блокнот, ветер треплет листки его тетради, путает волосы на голове, а поэт продолжает писать, точно рисует с натуры.
Я внутренне торжествую. И спрашиваю у моего очарованного друга:
— Ну как тебе нравится мой шахтерский край?
— Ты знаешь, это настоящая поэма. Захватывающая красота. Вот где жизнь!.. — И Сергей начинает читать стихи. И наверно, никогда у него не было такого подъема и никогда не было такой... аудитории!
Отсюда, с террикона, хорошо видна главная улица имени Артема, бывшая Первая линия — гордость города. От самого завода на добрых десять километров тянется она до вокзала и утопает в пышно-зеленых акациях, кленах и ясенях. Вон виднеется громада оперного театра с четырехгранными колоннами, а дальше публичная библиотека имени Н. К. Крупской — монументальное здание со стеклянным куполом. Виден городской парк культуры и отдыха за Первым ставком. Этот парк в годы далеких пятилеток сажали мы, комсомольцы завода. Теперь деревья разрослись так, что не видно белоснежных статуй, сооружений стадиона, театров и кафе.
Город со всех сторон окружают новые шахты. Вон виднеются в синей дымке круглые островерхие пирамиды. Теперь любая из крупных шахт Донбасса дает угля больше, чем добывал в дореволюционное время весь бассейн, все его угольные копи, вместе взятые.
Хорошо виден нам центр города. За площадью Мира, где искрится в лучах солнца фонтан, окруженный цветниками, покачиваются на ветру деревья молодого парка. Он разбит на месте бывшего юзовского кладбища. Там был похоронен мой отец, простой рабочий. Там лежит и мать, беспокойная труженица. Время унесло с собой их дела, и могилы сравнялись с землей. Мне хорошо оттого, что на этом месте теперь вырос парк. Ему жить, и цвести, и служить живым памятником тем, чьи дороги окончены на земле...
Мой друг Сергей Смирнов, чем-то отвлеченный, побежал с горы, смешно подпрыгивая, потому что спускаться с крутой горы куда сложнее, чем подниматься. Скоро он скрылся из виду, а я остался наедине с ветром, со степными облаками над головой, с облаками воспоминаний...
У подножия террикона и дальше, докуда хватал глаз, раскинулся гремящий завод, завод моего детства и моей юности, мой исток и школа жизни, моя судьба. Родная рабочая семья отсюда послала меня в тернистый и далекий путь, который называется литературой.
Помню, как я взял свой старенький чемоданчик, положил в него зачитанный до дыр самим же собой журнал «Литературный Донбасс», где был напечатан первый мой рассказ, прибавил к движимому своему имуществу зубную щетку и великую свою драгоценность — бюст А. С. Пушкина, завоеванный в шахматных баталиях, и отправился в Москву, в Литературный институт.
Не могу без волнения вспоминать о тех, уже далеких годах литературной юности, когда после огромных усилий мне удалось поступить на первый курс института. Правда, сначала меня зачислили на отделение поэзии, видимо решив, что мои стихи более определенно указывали на присутствие «талантов», чем моя ученическая проза. Но я уже избрал для себя путь прозаика и надоедал директору просьбами перевести меня на семинар прозаиков.
Литинститут... Можно сказать с уверенностью, что у доброй половины советских писателей это заветное слово вызовет в душе множество теплых воспоминаний — ведь большинство нас вышло из его стен.
У меня лично с институтом было связано все: и рождение «Повести о суровом друге», написанной еще на студенческих столах, и мое становление как литератора. Это был крутой поворот судьбы.
В ту пору институт находился еще в стадии организации, не имел стипендий и общежития. Поэтому институт был для меня в полном смысле родным домом. И когда поздно вечером заканчивались лекции, и студенты-москвичи расходились по домам, мы с поэтом Сергеем Смирновым отправлялись к директору за разрешением переночевать в стенах института.
Если директор бывал в хорошем настроении, он уступал нам свой кабинет. Сергей усаживался в кресло за начальственным столом и сочинял стихи, а я устраивался с учебником на широком клеенчатом диване и, укрыв озябшие ноги пиджаком, читал с упоением:
Все, что я узнавал в институте, было для меня необыкновенным, новым и мудрым. Там я познакомился с бессмертными творениями классиков, открыл для себя родниковую чистоту и аромат тургеневской прозы и разгадал единственную «тайну» творчества, которая заключалась в бесконечном, неустанном труде, в вечной душевной неудовлетворенности.