В работе шахтерской бригады чувствовался дружный, хорошо налаженный ритм. Сам бригадир ни минуты не сидел спокойно — он то подтаскивал поближе к забою крепежные стойки, то помогал очистить забитый углем механический грузчик.
Комбайн ушел по лаве вверх, и только мерцал далекий огонек на каске машиниста.
Анатолий спустился ко мне, вытер пот со лба и сказал весело:
— Видали?.. Теперь пойдет косить, только успевай принимать уголек.
— Какая трудная у вас лава, — с искренним сочувствием сказал я. А он ответил просто, немного задумчиво:
— Не труднее, чем у других. А если труднее, тоже неплохо... Чем труднее нам, тем легче людям. Такая у нас философия...
Не прошло минуты, как снова заспешил бригадир: надо позвонить, чтобы под стволом не задерживали порожняк, нельзя допустить простоя в лаве. За смену бригада должна выдать 150 тонн угля, и его надо отправить на‑гора́, чтобы вторая смена могла дать столько же, а третья — завершить цикл. Лишь тогда сложится суточная добыча бригады: 500 тонн. Но как трудно добыть эти пятьсот тонн на таком вот маломощном пласте, куда труднее, чем на мощных пластах, где добывают по тысяче тонн в смену. Здесь природа все устроила так, что повернуться негде.
...Плывет, плывет по конвейеру трудный уголек шахтерской бригады Толи Коваленко, бригады немногочисленной, но дружной, влюбленной в свой крепчайший алмазный пласт.
Значит, выполнил сын полка боевой наказ командира — жить, как воевал. Выполнил, ибо сегодняшний труд его не многим отличается от тех тревожных лет... На другой же день, в первую смену, в лаве Анатолия Коваленко оборвалась глыба породы в добрую тонну и придавила руку помощнику и другу Богдану Гуцюлюку. Анатолий с помощью шахтеров ломом приподнял тяжелый «корж» и освободил раненого. Он сам отвел Гуцюлюка к стволу, а на поверхности, на своем мотоцикле, отвез в больницу и, вернувшись, поспешил в шахту: план есть закон, и его надо выполнять.
Трижды в день навещали больного члены бригады, пока не дождались его выздоровления.
И труд, грозный, как бой, продолжался...
— Встречай, хозяйка, гости пришли!
Дом Анатолия Коваленко по крышу утонул в садовых деревьях. Тесный дворик, замощенный камнем, открыт степным ветрам, и вся его земля, и сад, и постройки наклонно, как лава, сбегают от железнодорожной насыпи в балку. Там и течет заросшая вербами речка Камышеваха, именно та, вдоль которой проходила линия обороны и откуда началась фронтовая дорога шахтерского сына, сына полка Толи Коваленко. Все возвращается на круги своя...
В саманном домике по-домашнему уютно. Стоит под навесом мотоцикл с коляской. Ветерок полощет на веревке три цветастых платья: у Анатолия три дочки, три березки — отцовская гордость. Все они деловые, хлопочут по хозяйству, помогают матери.
Анатолий ведет гостей в сад и показывает яблоню, на которую своими руками привил грушу. И впрямь было чудо: ветка с грушами соседствовала с ветками яблок — трогательное родство! В огороде ботва помидоров уже упала и прямо на земле лежали красные плоды, и они тоже казались особенными. Хозяин скор на выдумку, живет горячо, увлеченно. В двух комнатах на стенах множество фотографий — это тоже, как теперь модно выражаться, хобби хозяина. Оказывается, Анатолий работал в заполярной шахте на острове Шпицберген. Там и научился фотографировать, отлично играть в шахматы и в довершение ко всему купил роскошный баян.
И вот уже за скромным семейным застольем, когда половина гостей расположилась на диване — не хватало стульев, — плавно растянулись мехи баяна, и сам Анатолий хрипловатым голосом затянул песню:
Первой подхватила песню Толина мама, Прасковья Семеновна, за ней жена Зинаида, а там и все мы.
И стало песне тесновато в маленьком домике — распахнули окна, и пахучий степной ветерок ворвался в комнату, парусом надувая занавески на окнах.
Постепенно за столом улегся шум, и все стали слушать исповедь матери. С гордостью и любовью глядя на сына, Прасковья Семеновна повела рассказ о своей нелегкой вдовьей судьбе: