Сев в автобус, шедший из Афанасова, Виктор Степанович доехал до Кооперативной улицы и вышел. Здесь было многолюдней. Пассажиры, высыпавшиеся, как горох, из салона, спешили в основном на вокзал, стремясь успеть на электрички. Виктор Степанович перешёл на другую сторону улицы и стал спускаться вниз по тротуару. Перейдя по мостку Кончуру, свернул влево и зашагал вдоль ограды парка, бывшего Пафнутьева сада монастыря.
Где жил Вадим, он знал. Был у него несколько лет назад. Вадим собирал старинную утварь, иконы, книги и поэтому два или три раза приглашал служителя музея к себе домой, чтобы тот помог определить значимость и ценность той или иной приобретённой вещи. Но это было давно. А теперь, идя вдоль пыльной улицы, старался вспомнить дом, в котором когда-то побывал.
Кое-какие ориентиры он не забыл: колонку почти напротив дома и высокий тополь, старый, с облупившейся корой. Колонка стояла на месте, но тополя не было. «Спилили или сам сгнил», — подумал Виктор Степанович, всматриваясь в калитку и в видневшийся поверх разросшихся яблонь фронтон дома.
— Кажется, здесь, — сказал он сам себе и взялся за кольцо калитки. Она подалась лёгкому нажиму, скрипнула и открылась. Занялась густым лаем собака. Виктор Степанович шёл по узкой дорожке, мощёной мелким гравием и битым кирпичом, по сторонам которой росли невысокие кусты малины вперемежку с георгинами, и думал, что он верно определил дом. На лай собаки вышел мужчина, открыв двустворчатую, давно не знавшую краски, дверь террасы. Он был в майке, в спортивных брюках, с полотенцем в руках.
— А-а, историк, — фамильярно и чуть свысока произнёс он и долго тряс руку Виктора Степановича. — Привет! Никак хорошие вести? — продолжал он после рукопожатия, испытующе глядя в глаза гостя. — Раз ни свет, ни заря пожаловал, значит, есть с чем приходить. Или я не прав?
— Хорошие или не хорошие, это как смотреть, — ответил Виктор Степанович, бросая взгляд по сторонам, ища место, где бы присесть, и не найдя, после непродолжительной паузы спросил: — Уделишь мне пару минут?… — и стушевался под пристальным взглядом хозяина дома. — Это наше дело пенсионерское — не надо спешить на работу, а тебе время…
— Хороший гость дороже всего, — перебил его Вадим. Он заулыбался, взял старика под руку и повёл в террасу. — Вот здесь на стульчике и посидим. Садись, и я присяду.
Виктор Стпанович сел на стул, огляделся по сторонам.
— А жена, дочь спят? — вполголоса спросил он, прислушиваясь к тишине дома.
— Эва! Я разве тебе не говорил? А наверно, и не говорил. Я развёлся года два назад. Жена нашла другого — золотого, дочка с ней осталась, а я вот один кантуюсь. — И он захохотал, показывая в уголке толстых губ блеснувшие золотые коронки.
— Я не слышал, что ты теперь холостой. Не знаю — сочувствовать тебе или сожалеть.
— Сочувствия и жалости не надо. Всё хорошо. Баба с возу — кобыле легче. — И он снова хохотнул и резко закрыл рот, давая понять, что ждёт теперь новостей от гостя.
Виктор Степанович понял.
— Я долго не задержу тебя, — опять извиняюще проговорил он. С Вадимом историк чувствовал себя всегда неловко. Внутренняя энергия, напористые нагловатые глаза, голос и вся ухватка знакомого как-то принижали Виктора Степановича. Рядом с ним он ощущал себя не в своей тарелке. — Вот, — продолжал он, водружая на нос очки и бережно доставая из кармана пиджака тёмно-коричневый кусок бересты, — сия грамота…
— Разобрал, что написано? — голос Вадима, как показалось Виктору Степановичу, дрогнул, хотя лицо продолжало оставаться спокойным.
— Разобрал, однако, здесь о кладах ничего не сказано, — с чуть заметной издёвкой произнёс историк, глядя на Вадима, но тот не понял скрытой иронии.
— Говори, говори! Я слушаю.
— Сама по себе эта береста — клад, которому цены нет. Клад не для вас, коммерсантов, а для нас, кабинетных червей, историков, лингвистов.
— Так что же ты… узнал?
— Я думаю, что твой приятель, или как его назвать — нашёл горшок или ещё какой-либо сосуд, или что-то другое, где вместе с золотыми или серебряными предметами находились свитки бересты…
— Так ты думаешь, что, кроме той безделушки, что я тебе показывал, там были и другие вещи?
— Несомненно, хотя со сто процентной уверенностью это нельзя утверждать. — Виктор Степанович поймал себя на мысли, увидев жадный огонёк, разгоревшийся в глазах Вадима, что собеседник неприятен ему. Вот ведь встречался раньше, а не замечал этого. А сегодня как бы заглянул в глубину его души и познал её, и ужаснулся. — Видишь ли, — продолжал он, — гривны встречаются в захоронениях, в курганах, оставленных нашими предками. В основном они представляют из себя обруч, одеваемый на шею. Эта же гривна несколько особая: она или порублена на куски, или состояла из семи, я полагаю, сочленений. Число семь в славянских верованиях…
— А короче? — прервал его Вадим.
