— Она умерла, — ответила Мархерид просто.
— А ее жених?
— Стал священником и много лет служил мессу, но никто никогда не видел его улыбки, — даже Бог не сумел утешить его после того, как он потерял свою любовь.
— «Керморван», — повторил Ив. — Он назвал мое имя.
— Перед смертью тот священник проклял весь ваш род, мой господин, — сказала Мархерид. — И с той поры ни один Керморван не был счастлив в браке. Всем доставались жены либо уродливые, либо злые, а если уж попадалась красивая и добрая, вроде вашей матушки, мой господин, то она рано умирала…
Она как раз добралась до мизинца сира Ива и нащупала свое плетеное колечко. Ив тоже почувствовал это прикосновение и улыбнулся через силу:
— Я взял бы тебя в жены, Мархерид, чтобы исполнилось проклятье касательно неудачного брака, — ведь ты считаешь себя некрасивой, да и я, честно признаться, тоже так думаю… Но я не хочу, чтобы ты рано умерла.
— Коль скоро я уродлива, то буду жить долго, чтобы сполна отравить вам жизнь, мой господин, — сказала Мархерид.
Ив покачал головой:
— Сдается мне, с тобой я был бы счастлив, ведь ты добра и заботлива. А если тебя приодеть, то не так уж и некрасива… Нет, Мархерид, ты заслуживаешь счастья попроще и понадежней. В таких вещах, как любовь и смерть, нельзя полагаться на одну только внешность, слишком уж она бывает переменчива.
Девушка вздохнула, поцеловала молодого сеньора в щеку и поднялась.
Они ушли далеко от всех остальных и целую ночь бродили по берегу, слушая ропот моря; иногда они замечали мелькающие в темноте факелы и тогда поспешно уходили еще дальше, потому что им хотелось оставаться наедине. Иногда они садились на песок, и Ив пытался ласкать Мархерид, и все, что он замечал в ее теле, удивляло его, потому что прежде он никогда не прикасался к женщинам. И Мархерид он тоже доставил немало радости и удивления.
Смерть отца не так сильно повлияла на Ива, как приезд дяди, сира Врана.
Сеньору Алену, когда он скончался, было почти сорок лет, в то время как сиру Врану — не более тридцати. Умирающий отец казался подростку стариком, чужим, отжившим век; вновь прибывший дядя был ослепительно молод и хорош собой.
Что касается Эсперанса, то сир Вран решительно ему не нравился, однако свое мнение воспитатель Ива предпочел скрыть. Кое–что о Вране Эсперанс помнил еще по временам Яблочной войны, а кое о чем догадывался. С приездом Врана Эсперанс почти мгновенно отошел для Ива на второй план да так там и затаился.
О да, сир Вран сразу затмил собою всех. Он явился в сопровождении нескольких слуг, верхом на великолепной лошади. Никаких вещей при нем не было, но одежда его сверкала на солнце: золотое шитье, блестящий мех, широкая цепь на груди, причудливый головной убор, отделанный шелком.
Худенький бледный подросток, вышедший встречать важного гостя, вел себя со спокойным достоинством, как и подобает наследнику Керморвана, но удержаться от простодушной, во все лицо улыбки не сумел: при виде столь великолепного родственника мальчик пришел в настоящий восторг.
В первый раз Ив осознал, каким одиноким было его детство и какой одинокой обещала стать его юность: он вырос без ровесников. В замке не жило никого, кто был бы ему близок по возрасту.
А Вран, этот блестящий сеньор, вполне мог бы быть не младшим братом Азенор, но старшим братом самого Ива. Разве не истинный праздник — появление в замке такого человека?
Пятнадцать лет разницы, но какая пропасть лежит между двумя молодыми людьми, родственными по крови! Вран хорошо знал цену людям и вещам. Сам он, младший в семье, никогда не мог претендовать на наследство — которого, впрочем, и не было, — однако отличался практическим складом ума, умело занимал деньги и еще более умело поворачивал обстоятельства таким образом, чтобы не возвращать долгов.
Вран предпочитал жить в Ренне, в большом городе; там водились у него друзья и деловые знакомства. По слухам, возлюбленной у Врана не имелось (случайные подруги, естественно, не в счет). Вран не намеревался вступать в брак до тех пор, пока у него не появится сколько–нибудь значительного состояния.
Насколько понял капеллан из всего, что писал ему настоятель собора Святого Фомы из Ренна, влияние Врана на мечтательного, восприимчивого мальчика будет, скорее, благотворным, нежели каким–либо иным. Пора бы сиру Иву узнать, какова настоящая жизнь, и научиться управлять реальными обстоятельствами, а не одними только грезами.
Вран, как и Ив, обладал несомненным сходством с Азенор. Эсперанс понял это сразу, едва лишь увидел дядю с племянником вместе. Оба высокие, белокурые, с характерными узковатыми зелеными глазами. И улыбались одинаково: радость зарождалась в груди, медленно озаряла глаза, самую их глубину, и лишь потом, как бы с легким недоверием, проступала на губах.
— Какое прекрасное зрелище! — прошептал капеллан, от умиления совершенно позабыв о том, что он презирает Эсперанса и вообще с ним не разговаривает.
Эсперанс покачал головой:
— Я не доверяю этому человеку.
Капеллан уставился на него с изумлением:
