Ив безмолвно снимал с себя эти настойчивые руки — одну, другую, одну, другую, — в темноте казалось, что у Женевьевы вместо двух рук, положенных ей от Творца Вселенной, — несколько десятков щупалец, и сколько их ни руби, на месте каждого отрубленного вырастает два новых. Хуже всего было то, что с каждым разом Иву все труднее было избавляться от объятий: тьма пробудилась в его теле и потянулась навстречу зову другой тьмы, заключенной в Женевьеве, и не было поблизости Эсперанса, чтобы одолеть наваждение.
Он знал, что скоро падет, и с тоской предвкушал это, но тут Женевьева прошептала:
— Я подкупила вашего слугу Гастона, мой господин, я дала ему целых два сола за то, чтобы он позволил мне забраться в вашу постель. И теперь вам придется отработать эти деньги, иначе я сочту, что потратила их напрасно.
При этих словах яркий свет загорелся в душе у Ива, в единой вспышке разгоняя всякую телесную тьму; теперь он без труда освободился от последней пары ласкающих рук, встал и зажег лампу. Женевьева в одной рубахе полулежала на кровати. Ее распущенные волосы разметались по покрывалам, глаза щурились, губы улыбались.
Ив не спеша осмотрел ее с головы до ног, выглянул за дверь и негромко окликнул:
— Гастон!
Парень явно находился где-то неподалеку и не спал — очевидно, ждал, чем закончится проделка; на зов вышел сразу. Он приближался к Иву, опустив голову и не зная, чего ожидать — благодарности или нахлобучки.
Ив впустил его в комнату. Гастон глянул на раздетую Женевьеву и широко ухмыльнулся — зрелище пришлось ему по вкусу. Но то, что сказал сир Ив, Гастону вовсе не понравилось:
— Два сола, которые дала тебе эта женщина, — они с тобой?
Гастон кивнул и нехотя вытащил две монеты.
— Верни их, — приказал Ив.
— Нет уж! — возмутился Гастон. — Я честно их заработал.
— Нет, не заработал! — прошипела Женевьева, которая наконец поняла, что происходит, и ничего так не желала, как сорвать на ком-нибудь досаду. — Ты заработал бы их, если бы я получила этого знатного сеньора в свою постель.
— Ну-ка не лги! — вскипел Гастон. — Сразу видать, что ты — торговка и дочь торговца! Как поймаешь тебя на вранье, так сразу найдешь виноватого. Нет уж, Гастона не проведешь: ты дала мне два сола за то, чтобы я позволил тебе забраться в постель к молодому господину. Разве не позволил я тебе этого? А если ты не смогла заставить его сделать то, что тебе по нраву, — так это твоя вина, и ничья другая.
— Сам дьявол помогает ему, — сказала Женевьева. — Ни один мужчина его лет не устоял бы перед раздетой женщиной, когда она сама идет к нему в руки.
— Что ни болтай, а деньги мои, — сказал Гастон.
- Убирайтесь оба! — закричал сир Ив. — Сию же минуту!
Он схватил лампу и швырнул ее в спорщиков. Масло разлилось и загорелось. Женевьева с визгом забилась под покрывала, а Гастон принялся тушить огонь. Видно было, что его забавляет происходящее. Женевьева вдруг почувствовала стыд и закрыла лицо руками; выбежать из комнаты она не могла, потому что перед дверью выросла невысокая стена огня, на которой плясал смеющийся Гастон.
— Иди, иди ко мне, — звал он Женевьеву. — Может быть, я позволю тебе забрать назад твои два сола.
Женевьева с криком бросилась на него, застучала по его груди кулачками. Гастон затоптал последний огонек пламени и вместе с Женевьевой выскочил из комнаты.
— Добрых снов, мой господин, — напоследок простился он с Ивом.
На следующее утро сир Ив расстался со своим новым другом, сиром де Лассайе. Тот оказался человеком слова: щедро одарил гостя, дав ему припасы и короткий меч, который возят притороченным к седлу, и даже пальцем не прикоснулся к рубиновому ожерелью. Только посоветовал не носить его открыто на шее или на поясе, а спрятать за пазуху:
— Люди слабы, не стоит искушать их: в стране неспокойно, многие сильно обеднели и не отказались бы поправить свое положение за счет беспечного юноши, путешествующего в одиночку, да еще с такой драгоценностью на шее.
И сир Ив послушно спрятал ожерелье.
— Вы были так добры ко мне, мой господин, что было бы гнусностью с моей стороны пренебречь вашим советом, — добавил он.
— Вот и хорошо, — сказал сир де Лассайе.
Они еще раз расцеловались, и сир Ив выехал со двора.
Прекрасная Женевьева, проводила его взглядом, а затем обратилась к своему крестному отцу:
— Отчего, как вы полагаете, сир, этот молодой господин избегал меня?
— Тебе это только показалось, дитя, — рассеянно отвечал сир де Лассайе. Болтовня Женевьевы мешала ему сосредоточиться на переживании прекрасной минуты расставания с другом.
— Нет, не показалось, — настойчиво повторила Женевьева. — Разве я некрасива?
— Ты очень красива.
— Наверное, все дело в том, что я для него недостаточно знатна. Но ведь женщины не имеют сословия; если бы он взял меня в жены, я сделалась бы такой же знатной дворянкой, как и он сам…
Тут сир де Лассайе, окончательно выйдя из себя, повернулся к девушке и закричал:
— Никогда ты не станешь знатной дворянкой, Женевьева, и уж тем более — такой благородной, как сир Ив де Керморван, так что выбрось эти глупости из своей головы и не засоряй ими мою.
