В это же мгновение показался всадник, соскочил рядом с юношей, стоявшим по-прежнему на коленях.
– Бог мой! – вскричал тот, увидев распростертое на снегу тело в мундире в лохмотьях от ударов. – Я прибыл слишком поздно. Он мертв?
– Я не знаю! Я не осмеливаюсь дотронуться до него.
– Ты прав! Нужна помощь.
И виконт Поль де Баррас взялся за колокол у ворот большого особняка, откуда раздавались звуки музыки, и одновременно закричал таким зычным голосом, что вмиг вокруг столпились с полдюжины буржуа в ночных колпаках, в накинутых прямо на ночные рубашки шубах и одеялах. Они толпились, кричали, не принося сколь-нибудь ощутимой помощи. Баррасу лишь удалось от них узнать, что группа людей убежала после того, как они попытались убить какого-то знатного дворянина и юношу, стоящего на коленях возле него.
– Ну да! – пробормотал Баррас себе под нос. – Когда кучер Лекульте сказал, что отвез его на улицу Клери к дому пятнадцать, то есть к этому разбойнику Бозиру, я имел основания сомневаться. К несчастью… А, вы все же явились!
Широкие ворота особняка открылись, показалась группа мужчин, женщин довольно странного вида и для этой эпохи, и для этого времени года. Под огромными меховыми шубами они все были одеты в греческие тоги и туники, изготовленные из самых лучших шелков Лиона. В этом доме жила супружеская пара художников. Это был знаменитый Лебрен и его не менее знаменитая супруга. Мадам Виже-Лебрен, любимая портретистка Марии-Антуанетты, одна из красивейших женщин королевского двора. В этот вечер супруги-художники давали одну из своих знаменитых «античных» ассамблей, во время которых все старались забыть милости XVIII века и прожить какое-то мгновение в Греции эпохи Перикла.
– Я не знаю, в кого вы играете! – вознегодовал Баррас, с недоумением разглядывавший эту группу. – Но будет лучше, если вы займетесь тем, что происходит у ваших ворот. Здесь убивают офицера королевской гвардии.
– Эй, кто там! – закричал Лебрен, обращаясь к веренице слуг, сопровождавших процессию с факелами. – Быстро носилки, одеяла. Перенесите раненых в дом! А вы все возвращайтесь домой! – обратился он к буржуа. Те не заставили себя упрашивать и поспешили к себе в тепло домов.
С бесконечными предосторожностями окровавленное тело Жиля было перенесено на носилках в ярко освещенную, украшенную цветами комнату, помогли дойти и ошеломленному Жильдасу. Баррас решительно и властно руководил всеми.
– Быстро идите за врачом! – приказал он.
– Я врач, – объявил молодой человек, мило украшенный цветами, появившийся из глубины салона в сопровождении юной девушки, чья слегка растрепанная прическа ясно говорила о типе разговора, который они там вели.
– Тогда вот работа для вас! – заявил Баррас.
Сорвав с себя венок из роз, молодой врач властно, без особых церемоний отодвинул столпившихся вокруг «афинян». Перед носилками стояла на коленях Виже-Лебрен и вытирала своим белоснежным платком грязь с бледного лица Жиля.
– Как он красив! – вздыхала она.
– Как же его жалко! – промолвила другая женщина. – Такой молодой! Он действительно мертв?
– Как я могу знать? – огрызнулся врач. – Позвольте мне хоть подойти!
– Бог мой! Я же его знаю! – воскликнуло прелестное юное создание, задрапированное в тяжелый белый шелк, застегнутый крупным изумрудом.
Аглая де Гунольштейн подошла к Жильдасу, которого ввели в странную столовую, где вместо привычных столов стояли ряды кроватей, расположенных, как спицы в колесе. Она усадила его к огню. Слуга снял с него мокрую разорванную блузу. Лебрен налил ему стакан вина.
– Что же произошло? – спросила молодая особа властным тоном. – Кто это сделал?
Юный бретонец поднял на нее свой взгляд. Он, казалось, вновь оживал.
– Нам сказали, что это монсеньер герцог Шартрский.
Аглая негодующе воскликнула:
– Ужас! Кто мог придумать подобное? Никогда герцог не приказал бы кого-то убивать, а особенно офицера короля. Он же не сумасшедший!
– Я тоже такого мнения, сударыня, – присоединился к ней Баррас, слышавший этот разговор. – Я знаю герцога. Он резкий, увлекающийся, гордый, но он истинный дворянин. Будь он оскорблен этим человеком, он бы искал удовлетворения оружием, но никогда бы не приказал так подло убивать его головорезам. К тому же следует его об этом предупредить. Я узнаю до конца эту историю.
В коридоре раздался шепот облегчения. Врач объявил:
– Он еще не умер. Но ему отнюдь не лучше.
Мне нужна кровать, комната.
Красивое лицо художника короля побледнело.
– Здесь? Да вы с ума сошли, Корвизар. Эта темная история может поссорить нас и с Версалем, и с Пале-Роялем. Нужно, чтобы все выяснилось. Нельзя ли перенести его куда-нибудь в другое место? Куда-нибудь к друзьям?
– Ко мне! – резко оборвала его госпожа де Гунольштейн. – Это будет самым лучшим способом доказать, что герцог Филипп не причастен к этому подлому покушению. Доктор, его можно перенести?
Никола Корвизар пожал плечами.
– Это надо сделать. Но он может умереть, даже пока его спускают с лестницы.
