— Послушайте, господин Фенгре, пожалуйста, не принимайте меня за гризетку! Людей моего происхождения нельзя ослепить этими флагами! Рассудите, прошу вас, что четыреста ливров в месяц — это четыре тысячи восемьсот ливров в год и что за эту цену я могла бы получить меблированный особняк!
Мэтр Фенгре почесал за ухом.
— Вы заставите меня возненавидеть Королевскую площадь! — продолжала графиня.
— Я был бы в отчаянии, сударыня!
— Так докажите это! Я не желаю платить за эту обстановку сто экю!
Последние слова Жанна произнесла так властно, что торговец снова задумался о будущем.
— Пусть будет по-вашему, сударыня.
— С одним условием, мэтр Фенгре!
— С каким, сударыня?
— С таким, что все это будет размещено и расставлено в квартире, которую я укажу, в три часа пополудни.
Оставив свой адрес, она села в экипаж.
Час спустя Жанна сняла помещение на четвертом этаже, и не прошло и двух часов, как гостиная, прихожая и спальня уже меблировались и обвешивались коврами.
Когда помещение было приведено в порядок, стекла вымыты, а в каминах загорелся огонь, Жанна принялась за свой туалет и добрых два часа наслаждалась счастьем — счастьем ступать по мягкому ковру, чувствовать вокруг себя теплый воздух в обитых коврами стенах и вдыхать аромат левкоев, которые с наслаждением купали свои стебли в японских вазах, а головки — в жарких испарениях квартиры.
Мэтр Фенгре не забыл и о золоченых бра, держащих свечи; по обеим сторонам зеркал под огнями восковых свечей переливались всеми цветами радуги люстры со стеклянными жирандолями.
Огонь, цветы, восковые свечи — Жанна пустила в ход все, чтобы украсить рай, который предназначался ею для его высокопреосвященства.
В свой туалет Жанна внесла изысканность, о которой ее отсутствующий муж потребовал бы у нее отчета; женщина была достойна помещения и обстановки, взятой напрокат у мэтра Фенгре.
Она ждала. Часы пробили девять, десять, одиннадцать часов — никто не явился, ни пешком, ни в карете.
Одиннадцать часов! А между тем это был тот самый час, когда обходительные прелаты, которые истощили свое милосердие за ужином в предместье и которым понадобилось всего лишь двадцать оборотов колес, чтобы выехать на улицу Сен-Клод, радовались, что человечность, филантропия и религиозность так дешево им стоит.
На Фий-дю-Кальвер зловеще пробило полночь.
Ни прелата, ни кареты; свечи начали бледнеть, несколько свечей забросали полупрозрачные скатерти своими розетками из золоченой кожи.
В половине первого Жанна, вне себя от бешенства, встала с кресла, с которого она поднималась за этот вечер сто раз, чтобы открыть окно и вперить взор в глубину улицы.
Квартал был безмятежен, как перед сотворением мира.
Она разделась, отказалась от ужина и отпустила старуху, расспросы которой начали ей надоедать.
И в одиночестве, среди шелковых обивок, за прекрасными занавесками, в великолепной постели ей спалось не лучше, чем накануне, ибо накануне ее беззаботность была куда счастливее: она порождала надежду.
На следующий день Жанна снова принялась наряжать свою квартиру и наряжать самое себя.
И вот пробило семь часов; огонь в гостиной ярко горел, когда по улице Сен-Клод проехала карета.
Жанна еще не успела в раздражении броситься к окнам. Из кареты вышел человек в плотном рединготе. Вскоре зазвенел звонок, и сердце г-жи де ла Мотт забилось так сильно, что она его едва расслышала.
Через несколько секунд госпожа Клотильда доложила графине:
— Тот человек, что написал позавчера.
— Впусти его, — отвечала Жанна.
Легкие шаги, скрипящие ботинки, красивый человек в шелку и бархате, высоко держащий голову и кажущийся великаном в десять локтей роста в этой маленькой квартирке, — вот что услышала и увидела Жанна, вставая навстречу гостю.
Она была неприятно поражена «инкогнито», которое сохраняла «эта особа».
И она решила взять верх, как женщина, которая все обдумала.
— С кем имею честь разговаривать? — спросила она, делая реверанс, но реверанс покровительницы, а не покровительствуемой.
— Я — кардинал де Роан, — ответил вошедший.
На это г-жа де ла Мотт, притворившись, что краснеет и растворяется в смирении, ответила таким реверансом, какие делают королям.
Она выдвинула кресло и, вместо того чтобы сесть на стул, как повелевал этикет, поместилась в большом кресле.
Кардинал, видя, что здесь каждый волен располагаться со всеми удобствами, положил шляпу на стол и, пристально вглядываясь в лицо Жанны, которая глядела на него, начал:
— Вы в самом деле, мадмуазель…
— Сударыня, — перебила Жанна.
— Простите… Я запамятовал… Вы в самом деле, сударыня…
— Мой муж — граф де ла Мотт, ваше высокопреосвященство.
— А вы, сударыня, — продолжал кардинал, — урожденная Валу а?
— Да, ваше высокопреосвященство, Валуа.
— Сударыня! Расскажите мне, пожалуйста, эту историю. Вы меня заинтересовали: я люблю геральдику.
Жанна просто и небрежно рассказала о том, что уже известно читателю.
Кардинал слушал и смотрел.
