Между тем королева направилась прямо к постели Шарни.
Шарни поднял голову на звук шагов.
— Королева! — прошептал он, пытаясь подняться.
— Да, сударь, королева, — торопливо заговорила Мария-Антуанетта, — королева, которой известно, как вы усердствуете, чтобы потерять и свой рассудок, и свою жизнь, королева, которую вы оскорбляете, королева, которая печется о своей чести и о вашей безопасности! Вот почему она пришла к вам, сударь, и не так вы должны были бы ее встретить!
Шарни, который уже встал с постели, трепещущий, потерявший голову, при последних словах королевы рухнул На колени, до такой степени раздавленный болью физической и болью душевной, что, склонившись, как виновный, он не хотел и не мог подняться.
— Возможно ли, — продолжала королева, растроганная и его почтительностью, и его молчанием, — чтобы дворянин, в свое время стяжавший славу одного из самых преданных дворян, как враг, неотступно преследовал доброе имя женщины? Заметьте, господин де Шарни, что в первую же нашу встречу вы видели не королеву, и я вела себя с вами не как королева — я была женщиной, и вы должны были бы никогда не забывать об этом!
Шарни, воодушевленный этими словами, шедшими из глубины души, попытался было произнести слово в свою защиту; Мария-Антуанетта не дала ему времени.
— Как же будут поступать мои враги, — продолжала она, — если вы подаете им пример предательства?
— Предательства… — пролепетал Шарни.
— Когда вы прекратите устраивать доброму доктору непристойное зрелище вашего безумия, которое его тревожит? Когда вы уедете из дворца?
— Ваше величество гонит меня… — пролепетал Шарни. — Я уеду... уеду…
Желая выйти, он сделал такое резкое движение, что, потеряв равновесие, пошатнулся и упал на руки королевы, загораживавшей ему проход.
Едва он ощутил прикосновение пылающей груди, едва он почувствовал невольно обнявшую, подхватившую его руку, как рассудок совершенно покинул его, и губы раскрылись, испуская горячее дыхание, которое не стало словом и которое не дерзнуло стать поцелуем.
— О, тем лучше! — прошептал он. — Тем лучше! Я умираю, убитый вами!
Королева забыла обо всем на свете. Она охватила Шарни руками, приподняла его, прижала его мертвую голову к своей груди и положила ледяную руку на сердце молодого человека.
Любовь сотворила чудо: Шарни воскрес. Он открыл глаза, и видение исчезло. Женщина ужаснулась, что оставила воспоминание тому, кому хотела только сказать последнее «прости».
Она так быстро сделала три шага к дверям, что Шарни едва успел схватить край ее платья.
— Ваше величество, — воскликнул он. — Во имя моего величайшего преклонения перед Богом, которое все же не так велико, как мое преклонение перед вами…
— Прощайте! Прощайте! — сказала королева.
— Ваше величество, простите меня!
— Прощаю, господин де Шарни.
— Ваше величество! Последний взгляд!..
— Господин де Шарни, — трепеща от гнева и от волнения произнесла королева, — если вы не худший из людей, завтра, сегодня же вечером вы умрете или покинете дворец!
Когда королева приказывает в таких выражениях, это значит, что она просит. Шарни, стиснув руки, на коленях подполз к ногам Марии-Антуанетты.
Мария-Антуанетта уже открыла дверь, чтобы как можно скорее спастись от опасности бегством.
Андре, которая пожирала глазами эту дверь с самого начала разговора, увидела распростершегося на полу молодого человека и изнемогающую королеву; она увидела его глаза, сиявшие надеждой, и ее глаза, угасшие и потупленные.
Пораженная в самое сердце, пришедшая в отчаяние, распираемая ненавистью и презрением, она не склонила головы. Когда она увидела возвращающуюся королеву, ей показалось, что Бог дал этой женщине слишком много, дав ей трон и красоту, которые не нужны ей, коль скоро теперь Он дал ей эти полчаса, проведенные с де Шарни.
Луи увидел, что молодой человек обрел спокойствие и рассудительность своих счастливых дней. Шарни и впрямь оказался настолько благоразумен, что счел себя обязанным объяснить врачу внезапную перемену своего решения.
— Королева пристыдила меня и, таким образом, вылечила искуснее, чем ваша наука своими самыми лучшими средствами, дорогой доктор, — объявил он. — Видите ли, подействовав на мое самолюбие, меня можно укротить так же, как укрощают лошадь с помощью удил.
— Отлично, отлично, — пробормотал доктор.
— Спасибо вам, дорогой доктор!
— Стало быть, для начала вы уезжаете?
— Когда вам будет угодно… Хоть сию минуту!
— Подождем до вечера. Не будем спешить.
— Подождем до вечера, доктор!
— И далеко вы уезжаете?
— На край света, если понадобится.
— Для первого раза это слишком далеко, — все так же флегматично заметил доктор. — Может, для первого раза удовольствуетесь Версалем, а?
— Раз вы того хотите — что ж, пусть будет Версаль.
— Это как раз то, что нужно, и вас увезут вечером.
— Вы не так поняли меня, доктор: я хотел съездить в мое имение!
— Ах, вот оно что! Но ведь ваше имение не на краю света, черт побери!
— Оно на границе с Пикардией, милях в пятнадцати или восемнадцати отсюда.
— Ну, вот видите!
