– Нет, мне она и так ясна. Вы хотите способствовать моей фортуне. А разве не ясно, что как только моя фортуна будет сделана, я первым делом позабочусь сделать вашу? Так это, или я заблуждаюсь?
– Вы не заблуждаетесь, ваше высокопреосвященство, все именно так. И поверьте мне в одном: я следовала к этой цели без неприязни и отвращения, дорога была приятной.
– Вы очень любезны, графиня, и говорить с вами о делах – одно удовольствие. Начнем с того, что вы угадали совершенно точно. Вам известно, что я питаю к некой особе почтительную привязанность?
– Да, принц, я заметила это на балу в Опере.
– Эта привязанность всегда будет безответной. Не дай мне Бог когда-нибудь поверить в противное!
– Королева иногда становится просто женщиной, – заметила графиня, – а вы, насколько мне известно, заслуживаете не меньшего, чем кардинал Мазарини[118].
– Он был весьма привлекательный мужчина, – улыбнувшись, бросил г-н де Роган.
– И превосходный первый министр, – совершенно невозмутимо заключила Жанна.
– Графиня, с вами думать и высказываться – излишний труд. Вы думаете и высказываетесь за ваших друзей. Да, я очень хочу стать первым министром. К этому меня побуждает все: и мое происхождение, и знание дел, и определенная благожелательность, каковую выказывают мне кое-какие иностранные дворы, и любовь, которую питает ко мне французский народ.
– Одним словом, все, кроме одного, – заметила графиня.
– Вы имеете в виду неприязнь?
– Да, неприязнь королевы. И эта ее неприязнь – поистине неодолимое препятствие. То, что нравится королеве, в конце концов начинает нравиться королю; то, что ненавистно ей, он отвергает с порога.
– А я ей ненавистен?
– О!
– Будем откровенны, графиня. Я не думаю, что вам следует останавливаться на полпути.
– Ну что ж, монсеньор, королева не терпит вас.
– В таком случае, на мне можно ставить крест. У меня остается только ожерелье.
– А вот тут, принц, вполне возможно, что вы ошибаетесь.
– Но ожерелье-то уже куплено!
– По крайней мере королева убедится, что, хоть она и не любит вас, вы любите ее.
– О графиня!
– Монсеньор, но мы же уговорились называть вещи их именами.
– Ну, хорошо. Так вы говорите, что не теряете надежды увидеть меня в один прекрасный день первым министром?
– Я убеждена, что так и будет.
– Я остался бы весьма недоволен собой, если бы не спросил, что я должен буду сделать для вас.
– Принц, я скажу вам это, как только у вас появится такая возможность.
– Уговорились. В первый же день я жду вас.
– Благодарю. А теперь давайте поужинаем.
Кардинал взял руку Жанны и пожал – именно такого пожатия Жанна ждала несколько дней назад. Но то время уже прошло.
Жанна отняла руку.
– В чем дело, графиня?
– Ваше высокопреосвященство, я сказала: поужинаем.
– Но я не голоден.
– Тогда поговорим.
– Но мне больше нечего сказать.
– В таком случае расстанемся.
– И это вы называете нашим союзом? – сказал кардинал. – Вы спроваживаете меня?
– Монсеньор, чтобы по-настоящему быть полезными друг другу, будем оставаться сами собой.
– Вы правы, графиня. Простите, я и на этот раз ошибся в отношении вас. Но клянусь вам, это уже в последний.
Кардинал взял руку Жанны и поцеловал с такой почтительностью, что не увидел насмешливой, дьявольской улыбки, какая появилась на губах графини, когда он объявил, что в последний раз заблуждается на ее счет.
Жанна поднялась и проводила принца до самой передней. Там он остановился и полушепотом спросил:
– И что же дальше, графиня?
– Никаких сложностей не будет.
– Что делать мне?
– Ничего. Ждите от меня вестей.
– Вы едете?
– Да, в Версаль.
– Когда?
– Завтра.
– И я получу ответ?
– Немедленно.
– В таком случае, моя покровительница, я совершенно полагаюсь на вас.
– Да, позвольте мне действовать.
После этого она возвратилась наверх, легла в постель и, рассеянно глядя на мраморного Эндимиона, ожидающего Диану, прошептала:
– Да, свобода многого стоит.
Став обладательницей столь важной тайны, исполнясь надежд на блистательное будущее, имея две столь могучие опоры, Жанна чувствовала себя способной перевернуть весь мир. Она дала себе две недели сроку, чтобы затем в свое удовольствие полакомиться сочной гроздью, которую судьба подвесила у нее над головой.
Явиться при дворе не как просительница, не бедной попрошайкой, которую выставила г-жа де Буленвилье, но как наследница Валуа, обладательница ренты в сто тысяч ливров, супруга герцога и пэра, слыть любимицей королевы и управлять в эту эпоху интриг и невзгод государством, правя через Марию Антуанетту королем, – вот вкратце та блистательная картина, которая разворачивалась в пылком воображении графини де Ламотт.
Едва наступил день, она помчалась в Версаль. Письма о том, что ей дается аудиенция, у нее не было, но Жанна так верила в свою удачу, что ни секунды не сомневалась: этикет отступит перед ее желанием.
И она оказалась права.
Вся дворцовая прислуга, думающая только о том, как бы угадать склонности хозяев, уже заметила, сколь приятно было Марии Антуанетте общество красавицы графини.
