Быстрее и быстрее, вверх по лестнице… Чердак заперт на висячий замок, но ничего, это не преграда! Сережа легко отбросил его в сторону и распахнул дверь. Завхоз Иван Петрович потом долго будет смотреть с удивлением на поломанную дужку и удивляться – это ж какая силища нужна! А на вид и не скажешь, парнишка дохлый.
Вот и крыша. Прохладный воздух освежил разгоряченное лицо. А в небе высоко сияет луна… Сережа постоял несколько секунд, полюбовался ее прекрасным ликом, потом улыбнулся – и шагнул вниз.
Ему тогда очень повезло… Или не повезло – это как сказать. Густые, колючие кусты шиповника, росшие под окнами школы, смягчили падение, и Сергей отделался лишь сотрясением мозга да сломанной лодыжкой.
Он очнулся в больничной палате, и вокруг снова были только унылые ободранные стены и решетки на окнах. Нога ужасно болела, но не это было главное. Душа болела гораздо сильнее, и жить не хотелось совсем. В первые дни он упорно отказывался от еды, но его кормили через зонд, силой заталкивая в горло скользкую резиновую кишку. Это было так противно, что в конце концов Сергей смирился и снова начал есть понемногу.
На этот раз он попал в больницу надолго. Дни, недели и месяцы слились единой серой чередой. Какие-то люди в белых халатах приходили и уходили, смотрели, о чем-то спрашивали и удрученно качали головой, его бесконечно кололи и заставляли глотать таблетки. Тогда впервые прозвучало для него длинное и пугающее слово «шизофрения», прошелестело над головой, словно птица с черными крыльями, отгородило от людей, от мира, от жизни…
Из больницы он вышел заторможенным, вялым, не мог подолгу сосредоточиться ни на чем, читать (буквы почему-то перестали складываться в слова, и на книжной странице он видел теперь только ряды черных закорючек), разучился играть в шахматы и даже разговаривать совсем перестал.
В школу Сергей уже не вернулся – в медицинской карте было написано черным по белому: «Продолжение образования нецелесообразно, рекомендован физический труд». Когда мать пришла забирать документы, директриса Юлия Петровна выложила перед ней на стол тонкую картонную папочку, брезгливо скривив ярко накрашенные губы, словно боялась испачкаться или заразиться позорной болезнью.
А добрейшая Наталья Васильевна покачала головой и сказала со вздохом:
– Что ж поделаешь, если так вышло. Жаль… Способный был мальчик.
Как о мертвом.
Он и вправду чувствовал себя мертвым – почти. С каждым днем он чувствовал, что трясина тихого безумия затягивает его все глубже и глубже. Постепенно он забывал человеческую речь, и для того, чтобы вспомнить любое, самое обыденное слово, требовалось все больше и больше усилий. Да он и не старался особенно. Зачем говорить, когда тебя все равно не поймут?
В больнице он оказывался еще два раза. Зоя долго еще не оставляла надежды вылечить сына. Хорошая мама, заботливая… Она носила ему передачи, совала врачам деньги в конвертах, отказывая себе в самом необходимом, и преданно, по-собачьи заглядывала в глаза, словно вымаливая право на надежду. А вдруг в этот раз да поможет? Новые методы, новые лекарства…
И врачи старались. Сергея лечили как могли – таблетки, уколы… Наконец, решились прибегнуть к более радикальному средству. После единственного сеанса электрошока (врачи называют его электро-судорожной терапией, а пациенты боятся до смерти) он почувствовал, как в голове взорвался большой огненный шар, стало очень горячо… Потом все погасло, только пепел остался.
Сергей пришел в себя через сутки, но так и не стал прежним. Теперь он будто плавал в сумерках, на странном пограничье между жизнью и смертью. Он разучился различать цвета и даже не мог отличать свет от темноты. Окружающие предметы подернулись плотной серой пеленой, за которой ничего не было видно. Потом исчезли звуки, запахи, даже ощущения тепла или холода. Сергей теперь целыми днями сидел неподвижно, словно неодушевленный предмет, смотрел в никуда пустыми глазами, ел, когда давали, спал, когда укладывали в постель, и поднимался только для того, чтобы дойти до туалета.
Иногда – очень редко! – случались у него недолгие проблески сознания, когда к Сергею возвращалась способность осознавать себя, видеть и слышать, что происходит вокруг. Этого он боялся больше всего. Мир был недобрым, враждебным и страшным, хотелось поскорее уйти от него, спрятаться, закрыться… Если такое происходило, он вытягивал руки перед собой, чтобы защититься, отгородить свое пространство, и ждал, пока серый туман навалится снова. Там, по крайней мере, не было ничего – ни мыслей, ни чувств, ни слов, ни людей…
В один из таких дней отец ушел из дома и больше не вернулся.
Он ходил по квартире, громко топая, и бросал в раскрытый чемодан свои рубашки, свитера и брюки, как будто собирался уезжать в командировку. Странно было только то, что мать почему-то не помогала ему, как обычно, а просто сидела и плакала.
– Васенька… – вымолвила она, – как же я одна теперь буду? Я ведь жена тебе, мы столько лет прожили…
