Саша старалась не замечать гнетущей тяжести потухшего взгляда соседки, бесперебойных вздрагиваний ее тела. Старалась выкарабкаться из собственного отчаяния. С усилием воли она доела коричневатое рыхлое яблоко с обеда, написала сообщение Кристине – чтобы та не беспокоилась, не приходила навещать ее каждый день. И передала то же самое бабушке.
Лева снова плакал, и Саша заставляла себя брать его на руки чаще, начинать постепенно привыкать к его маленькому розоватому телу, жадным губам, тошно-сладкому запаху. А заодно и к новой себе, к своему новому запаху – тоже сладкому, удушливому, навязчивому. Молочному. Но привыкать было очень сложно. Тело Левы казалось чужеродным и непонятным. Словно сотканным из какой-то нездешней, потусторонней материи. А собственное тело было и вовсе отвратительным, отталкивающе животным. Оно неприятно влажнело, отсыревало, сочилось неизбежными послеродовыми жидкостями – молозивом, кровью, потом. Источало слишком много физиологического сока, практически полностью превращалось в сплошную, беспрерывную текучесть. Тело теперь как будто сводилось к обильно выделяемой влаге. Вся его тридцатишестилетняя жизнь внезапно и мучительно намокла на груди, в подмышках, между бедрами. Саша пыталась прятать его от себя, укрывать в невидимости и неощутимости свою текучую оболочку. Постоянно вытирала пот салфетками, крепко прижимала к капающим соскам ворсистые ватные диски. Плотно укутывалась в колючее одеяло – несмотря на тяжелые волны внутреннего жара. Но непредвиденное влажное материнство все равно просачивалось наружу – словно парное мясо сквозь бумажный пакет.
Решив попробовать смыть с себя материнство проточной водой, Саша отправилась в больничный душ. Медленно, долго-долго шла по коридору, пахнущему лекарствами, капустным супом, творожной запеканкой; возле окон – нагретым на солнце линолеумом. Голова немного кружилась, и во рту собиралась терпкая горьковатая тошнота. Затем около получаса Саша стояла на почерневшей разбитой плитке, почти непрерывно поворачивая кран. Душ все не мог утихомириться: то неистово хлестал кипятком, то бил ледяным фонтаном. А порой и вовсе замирал, натужно хрипел и нервно плевался ржавчиной. Вода проходила плохо, скапливалась на плитке, и Сашиных щиколоток нежно касалась мыльная муть. Вбирала в себя телесную сущность, не давая ей утечь в невидимую трубу, исчезнуть. Саша теребила в голове случайные воспоминания – будто перебирала крошечные скользкие камешки. Пыталась через них успокоиться, удостовериться, что она еще есть, еще существует. Вот они с Соней идут после экзамена по языкознанию, вдоль Центрального парка с одной стороны, мимо панельных пятиэтажек с рыжеватыми потеками – с другой. Соня со смехом рассказывает, что во время ее ответа, уже в самом конце, несчастный
