Ожидание полностью

С этими мыслями Саша вернулась домой. Весь оставшийся день ее наполняла ровная уверенная радость. Мама смотрела на нее с подозрением, недоуменно вглядывалась в ее резко посвежевшее лицо. Но спрашивать ничего не стала.

Уложив Леву спать, Саша села у окна, распустила струящуюся медь волос по спинке кресла. С наслаждением прикрыла глаза, готовясь обдумывать завтрашнюю телефонную речь. Слова уже начали вырисовываться в голове, но были пока влажными и рыхлыми, не вполне убедительными. Нужно было укрепить их, выстроить прочные и ясные оправдания и аргументы.

Однако едва она растворилась в уединении под опущенными веками, в теплой темноте, мерцающей тонким молочным серебром, раздался звонок в дверь. Три настойчивые секунды ввинчивался в сознание, вгрызался в мягкие расслабленные чувства. Саша тут же выпрямилась, удивленно нахмурилась, пытаясь сообразить, кто это. Кто мог явиться в такой поздний час. Из коридора послышалось недовольное шарканье маминых тапок. Затем, после паузы, сочно щелкнул замок и медленно, протяжно заскрипела дверь. Вслушиваясь в эти звуки, Саша неподвижно сидела. Напряженно водила взглядом по неровностям платяного шкафа, по легком зазору между дверцами.

– К тебе тут пришли, – внезапно и громко сказала мама.

Саша часто спрашивала себя: сделала бы она аборт, если бы знала о беременности? И каждый раз отвечала себе, что не сделала бы. Приняла бы от врача извещение о скором прибытии в свою жизнь нового человека и стала бы ждать.

Кристина, как и Лева, не входила в ее планы, не приглашалась из небытия. И родившись, загородила своим крохотным беспомощным телом путь к негромкой мечте. Но к Кристине Саша была готова. Она ждала свою дочь почти девять месяцев, ощущала внутри себя. Представляла ее будущие черты, мысленно вслушивалась в ее будущий голос. От этого ожидания у нее на животе остались длинные пурпурные рубцы растяжек, запавшие волнистые полосы – точно тропинки, по которым она медленно шла за дочерью на ту сторону жизни. Саша четко помнила роды – момент, когда она уже практически была на той стороне, когда протянула дочери руку и вывела ее из зыбкого потустороннего мира на здешний свет, в привычную здешнюю реальность. Помнила, как худая жилистая акушерка перереза́ла пуповину – словно отрубала Кристине обратный путь в небытие. Словно ставила жирную кровянистую точку в девятимесячном Сашином ожидании.

Это ожидание помогло Саше принять дочь в свою замкнутую, тянущуюся к утопии и совсем не расположенную к материнству жизнь. Найти для нее место в сердце, немного подвинуть внутри себя анимийскую мечту.

Иногда Саша вспоминала, как спустя две недели после папиной смерти к маме пришла ее приятельница тетя Валя. Они с мамой долго-долго разговаривали на кухне под тихое, будто деликатно-сдержанное перед случившимся горем радио; медленно пили красное вино из граненых стопок. Саша сидела рядом, ковыряла вилкой вчерашнюю котлету. Сквозь неплотно закрытую форточку тонко свистел сквозняк, отзывался в голове щемящей осенней пустотой. Котлета разваливалась, казалась нескончаемой и безжизненно серой. Словно рыхлая холодная земля. Серыми были и мамино шерстяное платье, и мамино лицо, и заоконный октябрьский Тушинск. И только ярко, жизнелюбиво, невозмутимо бодро краснело вино.

– Ларочка, ну… ведь ты же понимала, что он… ну, приговорен, – прерывистым, рубленым полушепотом говорила тетя Валя. У нее было печальное и как будто хрупкое, легкоранимое выражение лица. Как будто она готова была в любую секунду растечься бессильными слезами. Хотя Сашиного папу она знала очень мало и вряд ли глубоко переживала его смерть.

– Ты знаешь, Валюш, да, это так, все было заранее ясно, – бесцветно отвечала мама. – Но только вот легче от этого не стало. К такому нельзя быть готовым, понимаешь? Для меня это был такой же шок, как если бы он, например, попал под машину или свалился с высоты.

С этим маминым утверждением Саша была категорически не согласна. К такому, как и к любому другому событию, вполне можно быть готовым, если настроить на него сердце. Если дать ожиданию неизбежного медленно созревать внутри себя. Об этом Саша могла говорить с уверенностью, ведь сама она была готова к папиной смерти и пережила момент расставания без оглушительной, пронзительно острой боли. Лишь спустя несколько дней после похорон в Сашиной груди стала иногда возникать тоска по папе – даже не тоска, а тень тоски. Легкая, спокойная, не саднящая – она ласково притрагивалась к сердцу и тут же бесследно ускользала.