У Левы начали прорезаться зубы, и он стал до крови прикусывать Саше грудь. Остро впиваться в ее молочную плоть, выпуская из сосков ярко-алое струящееся тепло. И вместе с пронзительной жгучей болью эти укусы приносили странное мимолетное облегчение. Саше чудилось, что неясная, невыносимо тяжелая жидкость, скопившаяся в организме после родов – шумящая в ушах, разрывающая изнутри, – находит выход и жадно сочится вместе с кровью во внешний мир, постепенно оставляя ее тело в покое. Проливается горячей алостью, пахнущей нагретым железом. Возможно, железом внутренних невидимых решеток, внезапно распахнувшихся настежь. Саше нравилось смотреть, как из поврежденной, разомкнутой плоти течет что-то беспрерывное, долгое. Вроде бы неиссякаемое, но все-таки, безусловно, конечное. Эту конечность было особенно приятно осознавать. Как будто через ранку на груди могла вылиться вся Сашина тяжесть, вся ее кровь, все витальные соки. До последней капли. Как будто Саша могла целиком опустошиться, вытечь из собственного тела, превратиться в скорлупу со скудными, мгновенно усыхающими остатками мякоти. И вспыхнув болеутоляющей пустотой, полностью обнулившись, начать какую-то новую, неведомую форму существования. Превратиться во что-то бестелесное и неуязвимое. Но очень быстро смесь крови и внутренней тяжести останавливалась. Рана застывала, не выпускала больше из себя свежую сочащуюся красноту. И Саша оставалась наедине с настойчивой тягучей болью. Внутри возникала пустота, но не спасительная, не приносящая облегчения, а обжигающе-горячая, пульсирующая, словно нарыв. Мучительно знакомая.
В десять месяцев Лева начал самостоятельно вставать и пытаться делать первые неловкие шаги – с Сашиной бдительной поддержкой. Маленький, нескладный, тонкий, словно вылепленный из пластилина. Чуть примятый пластилиновый человечек с наспех воткнутыми ножками-спичками. Любознательный, очень активный, временами забавный. По-прежнему нелюбимый. Саша так и не могла заставить себя полюбить своего сына, налиться изнутри глубокой, обезболивающей теплотой материнского чувства. Много раз она отчаянно пыталась вызвать в себе эту любовь, пыталась представить, как еще не существующий, кружащий у края небытия Лева выбрал ее своей мамой, своей проводницей в яркую, полнокровную, освещенную солнцем жизнь. И через нее, через Сашу, он из полупрозрачной сущности превратился в живого и теплого человека, вырвался из студенистой черноты, которая, слегка колыхнувшись, сомкнулась за его спиной. Внутри Саши он
