Оттепель завершалась, но ветры перемен остановить было уже невозможно. Во многих московских домах все ночи напролет читали самиздатовскую литературу. Марк Поповский работал тогда над книгой "По следам отступающих", и такая биография Хатеневера, которая перед ним открылась, была для него большой удачей. Значительное место в книге занимала история создания противо-туляремийной живой вакцины, а вышедший из комиссаров Хатеневер как бы и должен был пойти по ошибочному пути. После того как я прочитал рукопись главы, в которой Поповский рассказывал о профессоре Хатеневере, мы поссорились.
На Леонида Моисеевича Хатеневера мы с Марком Поповским смотрели с двух совершенно противоположных сторон.
В 1938 году Хатеневера исключали из партии за потерю бдительности. Два месяца он просидел с узелком в ногах в ожидании ареста. Ему повезло: именно в эти месяцы Берия сменил Ежова. На короткое время заметно ослабли репрессии. Когда я читал в записных книжках Хатеневера о том, что он чувствовал в те страшные для себя дни, жизнь его была мне особенно близка и понятна. Он представлялся мне высоким, стройным, красивым человеком с неизменной скрипкой в руках. В те дни он особенно много играл на скрипке. Скрипка - подарок тестя на свадьбу. Она и теперь у нас в доме. Его самой любимой мелодией был "Чардаш" Монти. Я это угадал по потемневшим углам нотной тетради.
"Чардаш" Монти я впервые услышал в лагере, в исполнении моего лагерного друга, скрипача Владимира Кузьмича Староверова. Это именно он каким-то причудливым образом превратился в моих лагерных рассказах в инженера Черкасского.
Было очевидно, что писатель исказил образ Хатеневера в своем повествовании, но из-за комплиментов, на которые он не скупился, было трудно найти точные слова, чтобы выразить наше разочарование. Когда же вскоре эти слова нашлись, было уже поздно. Книгу запустили в печать. А все дело было в ключевой фразе, с которой Поповский и начал свой рассказ о Хатеневере: "Думаю, что старые профессора не были в восторге, когда, громыхая шашкой, в аудиторию ввалился этот "красный", незнакомый даже с элементами химии и физики".
В 1913 году Хатеневер окончил семилетнее минское еврейское училище, в котором, хотя и называлось начальным двухклассным, кроме русского языка преподавали алгебру, геометрию и естествознание, которое включало в себя химию и физику. Судя по тому, как свободно и грамотно Хатеневер владел русским языком, нет сомнений, что и по другим предметам он получил такие же глубокие знания. Это же училище окончили два брата и сестра Леонида Моисеевича. Все они не только получили затем высшее образование, но каждый из них добился значительных успехов в той области, где им довелось работать. Но почему получение ими образования происходило почти обманным путем - семь лет обучения в двухклассной школе, иными словами в хедере, - вот это уже совсем другая тема... Наверное, именно здесь следует искать главные ответы на вопросы, связанные с активностью еврейской молодежи во время самого страшного в России бунта против царя и правительства, и почему они, получив основы знаний только в хедере, смогли потом оставить столь заметный след не только в науке и искусствах, но также и военном деле.
Когда книга Поповского появилась на книжных прилавках, в семье говорили о ней смущенно. Вроде бы хорошо, но только не совсем правда. Чувство досады было общим. Позволили прикоснуться к памяти отца чужому человеку...
Поповский уже много лет живет за рубежом. И точно так же, как он когда-то написал о Хатеневере, что никто и никогда не ставил под сомнение его научное имя, я могу сказать и о Поповском, что, написав все эти строки, ничуть не ставлю под сомнение его писательское имя. Он автор многих серьезных книг, а его книга о Вавилове принесла ему широкую известность в мире. И все же я был бы рад узнать, что он сожалеет о той давней своей ошибке.
В дни болезни, которая покидала меня очень медленно, я много думал и о Тарасове. Я находил, что тот надлом, который произошел во мне, был чем-то родствен послеворонежскому состоянию Тарасова, когда он увидел перед собой глухой тупик. Впервые появились сомнения, хорошо ли мы с Борисом делаем, что так упорно требуем от Тарасова исповеди перед нами. Разве мы Боги?
