– Почему так важно, в каком крыле жить? – интересуется Озомена. Кровать Обиагели неопрятно заправлена, но она все равно соглашается присесть.
– Разница большая, – поясняет Нкили. – За крылом Б полно кустов, и их превратили в отходное место. Так что нам повезло, что мы живем в крыле А.
Озомена оглядывает комнату. Личные зоны девочек отгорожены разномастными шкафчиками, на металлических спинках кроватей висят стираные носки, нижнее белье и мочалки. Над кроватями никаких постеров, ибо они позволены только старшеклассницам.
Втроем девочки выходят на улицу.
– И что же мне делать, если я захочу по-большому? – спрашивает Озомена.
– Днем советую ходить как все. Если старшие подловят тебя в кустах, то накажут.
Озомена вспоминает ужасную вонь, жужжание мух и решает, что уж лучше потерпеть до вечера.
– Решила потерпеть? – догадывается Обиагели. – Тогда у тебя скоро белки глаз пожелтеют, а изо рта начнет вонять.
Озомена запрокидывает голову, чтобы расхохотаться, чувствуя, как в мозгу нарастает крик. Девочка задерживает дыхание, рот ее заполняется слюной, и в ногтях такое противное ощущение, какое бывает, когда кто-то скребет ножом по стеклу.
Во рту столько слюны, что у нее надуваются щеки. Она всем своим нутром ощущает это гадостное зловоние, когда на закате отливающие фиолетовым перламутром мухи ползают по крышкам мусорных баков, чувствует пышущее жаром розовое солнце, как будто кто-то сдвинул крышку с кипящей кастрюли. Озомена больно впивается ногтями в ладони.
Начинает бить колокол, сначала тихо, потом все громче, громче, пронзительно прорывая все шлюзы слуха. И все краски вокруг гаснут, становятся более приглушенными по сравнению с тем, какой реальность воспринималась Озоменой еще секунду назад.
На плечо ее ложится рука, и Озомена поднимает глаза на Нкили. Ее темные, лохматые, как гусеницы, брови тревожно шевелятся. Вокруг словно муравьи-солдаты суетятся школьницы.
– Что с тобой? – ласково спрашивает Нкили. Озомена вздрагивает, удивляясь, что Нкили догадалась, возможно, даже прочитала на ее лице нечто странное, ужасающее, после чего дружба прекратится, едва начавшись. Озомене очень хочется открыться Нкили. Ведь она, совершенно посторонний человек, беспокоится о ней, тогда как родной сестре наплевать. И все же Озомена сдерживает свой порыв. Ее пугает, что такого разглядела в ней Нкили, перевешивает страх потерять друга, открыться слишком рано и, возможно, не тому человеку.
Слюна во рту холодная как лед, и Озомена даже боится сглотнуть. Забыв о приличиях, она сплевывает на землю, но выходит сплошной конфуз: слюна попала ей на ноги, а с подбородка свешивается тягучая бяка.
– Мне почудился какой-то неприятный запах, – лукавит она, пытаясь оправдаться перед Нкили.
– Ааа, – с облегчением произносит Нкили, глаза ее полны сочувствия. – Ты не беспокойся, через несколько дней со всем свыкнешься.
Колокол продолжает звучать, созывая девочек на обед. Хотя на самом деле это даже не колокол – просто мальчик-префект бьет железякой по металлической опоре террасы возле столовой.
К Озомене подходит старшеклассница и дает ей затрещину. Озомена приседает, закрыв голову руками. Она скрипит зубами, по лицу текут слезы.
– Ты чего это плюешься? – говорит старшеклассница.
– Прости ее, она новенькая и еще не знакома с правилами, – вступается за подругу Нкили.
– И что? – возражает девочка. – Вот ты и должна была ей объяснить, как тут положено себя вести.
Нкили молчит, прикусив язык.
Обиагели уже направилась к столовой, крикнув на ходу:
– Вы идете или нет?
За что и она получает затрещину.
– Ты тут не на рынке, чтобы перекрикиваться, – говорит старшеклассница. – Вы трое, после домашки подойдете ко мне.
Девочки уходят хмурые.
– Как будто школа – их личная собственность, – ворчит Нкили.
Озомена молча кивает. Да уж, эти старшеклассницы действительно доставляют много неприятностей.
Мама будит меня, трясет, а я не в силах открыть глаза. Ох, чует мое сердце, что сегодня будет плохой день.
– Поднимайся скорей, Трежа, – говорит мама. Голос ее возбужденный и радостный – так бывало, когда папа приносил ей какой-нибудь подарок. Я лежу и притворяюсь, но мама так меня трясет, что скоро голова отвалится. И мне приходится сесть.
– Иди посмотри, – говорит мама. – Я же говорила, что просто надо уметь торговаться.
Я делаю глубокий вдох и выдох, чувствуя непривычный привкус во рту.
И тут понимаю почему: вся комната завалена коробками, часть из них мама уже распаковала. Пакеты с разной крупой, листовой чай, банки с сухим молоком и кофе. Стиральный порошок
– Гляди, мыло «Клеопатра», целая коробка! – восклицает мама, разрывая упаковку, и комнату заполняет этот знакомый прекрасный аромат. Мама такая счастливая, а я радуюсь и печалюсь одновременно.
– Мам, значит, теперь я должна последовать за духом?
