Сие приключение было столь отвратительным и страшным, что, когда граф Шароле поведал о нем дофину, будущему королю Людовику Одиннадцатому, последний не захотел, чтобы писцы обнародовали его, поместив в сборник, из почтения к своему великому дяде герцогу Орлеанскому и к его сыну Дюнуа, своему старому товарищу. Однако образ госпожи д’Октонвиль лучится такой добродетелью и столь прекрасен в своей печальности, что ради него нам простительно поместить эту историю здесь, невзирая на дьявольскую изощренность и мстительность герцога Орлеанского. Справедливое возмездие, настигшее сего глумителя, вызвало, однако, многие кровопролитные войны, коим Людовик Одиннадцатый, потеряв терпение, положил конец огнем и мечом.
Сей рассказ доказывает, что за всем происходящим, как во Франции, так и в иных краях, стоит женщина, и он учит, что рано или поздно приходится платить за свои безумства.
Господин Монконтур, добрый туреньский воин, тот самый, что в честь победы, одержанной герцогом Анжуйским, ставшим впоследствии нашим достославным государем[94], выстроил близ Вувре замок и получил дозволение назвать его Монконтур, поелику он и сам явил в этой битве доблесть необычайную, убив самого главного еретика, так вот этот самый капитан имел двух сыновей, добрых католиков, старший из которых был принят при дворе.
Во время затишья и перемирия, кое продолжалось до жестокого удара, нанесенного в день святого Варфоломея, старик удалился в свой замок, который тогда не был столь украшен, как в наше время. И там получил печальное известие о гибели своего старшего сына на дуэли с господином Вилькье. Бедный отец был тем более безутешен, что сделал все возможное, дабы устроить помолвку этого сына с наследницей рода д’Амбуаз. Из-за столь безвременной потери в одно мгновенье рухнуло счастье и улетучились надежды отца, который чаял возвысить свою семью. С этой же целью он отправил в монастырь своего младшего сына, отдав в учение и наставление человеку, известному своей святостью, который воспитывал юношу в христианской вере, дабы сделать из него, согласно воле и честолюбию отца его, великого кардинала. Добрый аббат держал молодого человека в строгости, спал с ним в одной келье, не позволял произрасти в его душе ни одной сорной травинке, лелея чистоту его помыслов и целомудрие, к каковым и должно прилежать всем духовным лицам. Этот самый клирик в свои девятнадцать лет не знал никакой иной любви, кроме любви к Господу, и никаких других существ, кроме ангелов, кои не имеют, вроде нас, плоти, дабы пребывать в чистоте неизбывной, поелику в противном случае они могли бы этой самой плотью злоупотребить. Именно этого опасался наш Небесный Вседержитель, желавший иметь пажей безупречных. И правильно делал, ибо его милые бесплотные слуги, в отличие от наших, не напивались в трактирах и не пропадали в увеселительных заведениях, а служили Ему верой и правдой, одним словом, как вы уже поняли, надо быть Господом Богом, дабы иметь божественных слуг. И вот при таковых обстоятельствах господин де Монконтур порешил забрать своего второго сына из монастыря и вместо пурпурной кардинальской мантии возложить на его плечи красный камзол военного и придворного. Засим он вознамерился женить его на девице, обещанной погибшему сыну, что было весьма мудро, ибо при молодом монахе, взращенном в воздержании и умеренности всякого рода, молодая жена получила бы гораздо больше довольства и счастья, чем от старшего брата его, уже испорченного, развращенного и избалованного придворными дамами. Расстриженный постриженик, робкий и скромный, покорился священной воле отца и согласился на брак, знать не зная ни что такое женщина, ни — случай еще более тяжелый — что такое девица. Ко всему прочему, его путь домой затянулся из-за волнений и передвижений враждующих партий, и сей детинушка, что был не от мира сего более, чем это дозволительно мужчинам, явился в замок Монконтур прямо накануне свадьбы, подготовленной после разрешения от обета, выкупленного в турском архиепископстве.
Теперь надлежит описать невесту. Мать ее, госпожа д’Амбуаз, давно овдовевшая, проживала в Париже у господина де Брагелоня, председателя гражданского суда Большого Шатле, чья жена жила с господином де Линьером, что даже в то время являлось положением весьма возмутительным. Но тогда у каждого в глазу было столько сору, что никому не дозволялось замечать в чужом глазу даже бревна. И потому в каждой семье, не обращая внимания на ближних, люди двигались по пути погибели: одни рысью, другие иноходью, большинство галопом, меньшинство шагом, ибо путь сей ведет под уклон. Подобные времена — пиршество дьявола, понеже супружеские измены и прелюбодеяния были тогда всеобщим поветрием. Бедная античная госпожа Добродетель, дрожа, скрывалась неизвестно где, прозябая то тут, то там в обществе добропорядочных женщин.
