«Ближе к старости Гаргантюа обзавелся странностью, коя поражала всех его домочадцев, но ему прощалась, понеже он дожил до семисот четырех лет вопреки святому Клименту Александрийскому, который в своих „Строматах“ уверяет, будто в ту пору старику было на четверть дня меньше, что для нас мало что меняет. Так вот, сей патриарх, глядя, как все в его доме идет наперекосяк и как каждый тянет одеяло на себя, впал в великий страх, убоявшись, что в свой последний час останется гол как сокол, и порешил усовершенствовать правление своими владениями. И правильно сделал. Так вот, в подвалы своего дома Гаргантюа поместил огромную кучу краснозерной пшеницы, двадцать горшков горчицы и разные иные лакомства, а именно: туреньский чернослив и абрикосы, лепешки, шкварки, паштеты, сыры зеленые, козьи и прочие, хорошо известные от Ланже до Лоша, горшки с маслом, пироги с зайчатиной, утки маринованные, поросячьи ножки в отрубях, горы и горы толченого гороха, прелестные коробочки с орлеанским желе из айвы и яблок, бочки с миногами, зеленым соусом, речную дичь, как то: засоленные в морской соли турачи, чирки, пеганки, цапли и фламинго, а также изюм, бычьи языки, копченные по методу Мухолова[110], его знаменитого предка, затем сласти для празднеств Гаргамеллы и тысячи разных других припасов, с чьим перечнем можно ознакомиться в собрании Рипуарских законов и некоторых иных сводах капитуляриев, королевских установлений и указов, ну и в архивах. Короче, добрый старик, нацепив очки на нос, или, если угодно, вставив нос в очки, принялся искать хорошего летучего дракона или единорога, коему можно было бы доверить охрану сих ценных сокровищ. И с этой великой мыслью прогуливался он по своим садам. Он не согласился на Петустерха, поелику, сколь явствует из иероглифов, египтянам от него делалось дурно. Отказался он также от идеи привлечь когорты кокмаров ввиду того, что их невзлюбили императоры и все римляне, по свидетельству того мрачного нелюдима, имя коему Тацит. Засим отринул он пикрохолов с их сенатом, сборище магов, совет друидов, полчище папиманов и масоретов, что лезли отовсюду, точно пырей, и заполняли все земли и пустоши, как рассказывал после возвращения из путешествия сын его Пантагрюэль. Старик Гаргантюа, который, как все галлы, нахватался обрывков разных античных историй, никоим образом не доверял ни одному племени и, коли можно было бы, попросил бы Творца создать какое-никакое новое, но, не осмеливаясь беспокоить Создателя по таким пустякам, бедняга терялся, не зная, на ком остановить свой выбор, и сильно опасался, что не уберечь ему своих богатств, как вдруг повстречалась ему на пути маленькая милая землеройка из благородного племени землероек, на поле герба коего сочетаются червлень и лазурь. О будь я проклят! Примите в рассуждение, что это был великолепный самец с самым прекрасным хвостом в своем семействе, и этот самец нежился на солнце, как божья тварь, которая гордится тем, что роет эту землю начиная от Всемирного потопа, согласно неоспоримым дворянским грамотам, завизированным вселенским парламентом, поелику доказано, что сия тварь совершила путешествие на Ноевом ковчеге…»
Тут мэтр Алкофрибас[111] слегка приподнял свою шляпу и благоговейным голосом произнести изволил:
— Ной, милостивые мои государи, — это праведник, что развел виноград и первым имел счастье напиться пьяным.
