У Землероя голова пошла кругом, рассудок затуманился, и он повелел сим красноречивым крысам расположиться в его владениях. Днем и ночью хранителя подвалов воспевали в сладких похвалах и любезных песнопениях, не забывая о его даме: все лобызали ее крохотную лапку и обнюхивали вертлявый хвостик. И вот настал час, когда госпожа, сознавая, что молодые крысы еще голодают, решила довершить дело лапок своих. Она нежно поцеловала своего господина, осыпала его ласками, состроила тысячу милых гримасок, из коих одной-единственной достаточно, чтобы погубить душу смертного, и заявила Землерою, что он даром тратит время, отведенное их любви; что он слишком много разъезжает по делам и слишком усердно исполняет свой долг; что он вечно в пути-дороге, а ей ничего не достается; что, когда она желает видеть его рядом, он, отгоняя кошек, скачет на лошади по каким-то водосточным трубам; что она желает, чтобы он всегда был готов, точно копье, и резв, как птичка. Затем она с криком и болью выдернула у себя седой волос и расплакалась, называя себя самой несчастной мышью на свете. Землерой возразил, сказав на это, что она хозяйка всего и вся, и хотел поставить на своем, но его дама залилась таким потоком слез, что он начал умолять о прощении и согласился ее выслушать. Слезы тут же высохли, мышка протянула лапку для поцелуя и посоветовала вооружить нескольких бравых вояк, надежных и проверенных крыс, и послать их на охрану границ и окрестностей. Сказано — сделано. Отныне Землерой по целым дням мог играть, танцевать, развлекаться, слушать баллады и куплеты, кои слагали для него поэты, играть на лютне и мандоре, сочинять акростихи, есть, пить и веселиться. Когда госпожа произвела на свет самую прелестную мышиную землеройку или самую прелестную землеройную мышь — не знаю, каким именем назвать сей продукт любовной алхимии, который, как вы понимаете, стряпчие тут же узаконили (при сих словах коннетабль Монморанси, который женил своего сына на внебрачной дочери вышеназванного короля Генриха[118], со страшной силой стиснул рукоятку шпаги), и в подвалах устроили пышные празднества, подобных коим вы никогда не видывали ни при дворе, ни даже на поле Золотой парчи[119]. Мыши наслаждались в каждом уголке. Везде и всюду танцы, концерты, пиры, сарабанды, музыка, веселые песни и песнопения. Крысы разбивали горшки, открывали кувшины, опрокидывали банки, рвали мешки. Повсюду виднелись реки горчицы, изъеденные окорока, рассыпанная пшеница. Все текло, рушилось, валилось, катилось, а маленькие крысята плескались в ручейках зеленого соуса. Молодые грызуны купались в морях сластей, старики таскали пирожки. Некоторые мышата катались верхом на соленых говяжьих языках. Отдельные полевые мышки плавали в горшках с маслом, а самые хитрые, пользуясь праздничной неразберихой, свозили зерно в специальные норки, желая обеспечить себя на черный день. Никто не проходил мимо орлеанского повидла из айвы, не поприветствовав его и не лизнув разок-другой. Все вертелось и кружилось, как на римском карнавале. Короче говоря, те, у кого есть уши, могли слышать кухонный гомон и грохот, шипение сковородок, потрескивание жаровен, бульканье котелков, скрип вертелов, хруст корзин и коробов, шуршание сластей, позвякивание шампуров и дробный топоток лапок, стучавших по полу, точно град. То был шумный, суматошный пир, вся челядь — лакеи, конюхи, повара — сновала туда-сюда без остановки, не говоря уже о музыкантах и кривляющихся фиглярах, каждый из которых расточал похвалы, о военных, бивших в барабаны, и обо всех трех сословиях, волновавшихся и обсуждавших счастливое событие. Восторг был столь великим, что все ухватились друг за дружку и пустились в общий хоровод, дабы прославить сию прекрасную ночь.
Внезапно послышался грозный шум шагов Гаргантюа, который спускался по ступеням в свои подвалы, сотрясая брусья, полы и стены. Некоторые старые крысы стали спрашивать, что значит сия хозяйская поступь, но, поскольку никто не дал им ответа, в великом страхе бежали, и правильно сделали. Гаргантюа вошел и, завидев полчище крыс, попорченные запасы, пропавшие сласти, разлитую горчицу, грязь и разорение, раздавил веселых вредителей, не дав им даже пискнуть, вместе с их прекрасными атласными нарядами, жемчугами, бархатом и прочими тряпками и тем положил конец разгулу».
— А что сталось с Землероем? — очнувшись, поинтересовался король.
— Эх, сир! — отвечал Рабле. — С ним люди Гаргантюа поступили несправедливо. Они казнили его. Ему, как дворянину, отрубили голову. Что было неправильно, ибо его одурачили.
— Ты далеко зашел, старик, — заметил король.
— Нет, сир, недалеко, а высоко. Разве кафедра проповедника не выше трона? Вы сами просили меня прочитать проповедь, что я и сделал подобающим священнику образом.
— Мой милый кюре, — сказала Рабле на ушко госпожа Диана, — а что, если бы я была злопамятна?
— Госпожа, — отвечал Рабле, — разве не надлежит предупредить короля, господина вашего, относительно итальянцев королевы, что заполнили дворец, подобно майским жукам?
