Осерчав, славный муж опрокинул ее на кровать и своим пробойником с такой силой ее отчеканил, что она вся порвалась и испустила дух на месте, так что ни хирурги, ни доктора не смогли понять, откуда и как образовались подобные разрывы, столь жестоко были разъяты на части все стыки и срединные перегородки. Однако же примите в рассуждение, что кюре был человек гордый и, как уже говорилось, добрый пастырь.
Все порядочные люди и даже женщины согласились, что вины его в сей смерти нет и что он был в своем праве. Так, наверное, появилась на свет известная поговорка: «Осел тебя дери!» — правда, звучит она куда как более грубо, но я не осмеливаюсь ее воспроизвести из почтения к дамам. Однако этот великий и благородный кюре был силен не только в означенном деле, и еще до этого несчастья он совершил такое, что ни один вор уже не осмеливался и близко к нему подойти, а не то что спросить, сколько «ангелов» у него в кошельке, даже если за спиной у злоумышленника толпились двадцать сообщников или более того. Однажды вечером, когда его сожительница была еще при нем, после доброго ужина, отдав должное и еде, и вину, и своей хозяюшке, священник сидел в кресле и обдумывал, где бы ему выстроить новый амбар для хранения десятин. Тут принесли записку от сеньора де Саше, который собрался отдать Богу душу, но прежде хотел с Ним примириться, исповедаться, в общем, совершить известные и положенные в таком случае обряды.
— Он хороший человек и добрый господин, я пойду!
Кюре зашел в церковь, взял серебряный ларь с облатками, сам позвонил в малый колокол, не желая будить служку, и бодро-весело зашагал по дороге. В поле, на берегу Эндра наш добрый кюре видит ночного татя. Кто такой тать? Это святого Николая подопечный. А нельзя ли попонятнее? Ну это тот, кто ясно видит в темноте, набирается ума-разума, изучая со всех сторон чужие кошельки, и получает ученые степени на большой дороге. Теперь дошло? И вот этот тать ночной ждет-дожидается серебряного ларца, ибо знает ему цену.
— Ох-ох! — вздыхает кюре и кладет ларец на камень, что лежит на углу моста. — Стой, где стоишь, не двигайся.
Затем он подходит к вору, сбивает его с ног и вырывает у него палку с железным наконечником. Незадачливый злодей вскакивает и набрасывается на доброго пастыря, но тот всаживает палку точнехонько ему в пупок.
— Эх, где бы я был, положись я на Провидение!
Произнося сие богохульство посреди большой дороги на Саше, наш кюре лишь зря воздух сотряс, ибо обращено оно было не к Господу Богу, а к архиепископу Турскому, который не раз нашего кюре резко отчитывал, грозился отлучением и внушения ему делал при всем капитуле за то, что тот смел в проповедях своих утверждать, будто добрая жатва не от милости Божьей, а от добрых трудов и тяжкой работы, в общем, за речи, от которых так и несло костром. И то сказать, не прав был кюре, ибо дарам земным надобно и то и другое, но он умер в сем заблуждении, поелику никак не желал понять, что коли Богу угодно, то урожай пребудет и без людского пота. Истинность сей доктрины подтвердили ученые мужи, доказав, что во времена оны пшеница прекрасно произрастала безо всякого человеческого участия.
Не могу закончить повествование об этом образцовом пастыре, не напомнив еще раз о том, с каким рвением он в подражание святым делился с бедняками и бродягами всем, что имел, до последней рубахи. Однажды он верхом на муле возвращался в Азе из Тура, куда ездил на поклон к церковному судье. В двух шагах от Баллана повстречал он красавицу, которая плелась по дороге пешком, и весьма окручинился при виде женщины, бредущей, точно собака бездомная, да к тому же очевидно уставшей и нехотя переставлявшей ноги. Кюре тихонько свистнул, красавица обернулась и остановилась. Добрый пастырь, знавший толк в том, как не спугнуть птичку, и особливо птичку пригожую, столь любезно и приветливо предложил ей сесть позади него на мула, что девица, как водится, поколебавшись да посмущавшись, словно он предлагал ей что-то съесть или взять, согласилась. Овечка и пастырь устроились, и мул поскакал дальше своей обычной неспешной трусцой. Девица начала ерзать, сползать то туда, то сюда, так что, проехав Баллан, кюре сказал, что будет лучше, коли она за него ухватится. Красавица тут же несмело обняла своими пухлыми ручками нагрудник своего кавалера.
— Теперь не трясет? Вам удобно? — спросил кюре.
— Да, удобно. А вам?
— А мне и того лучше, — признался кюре.
