У герцога Орлеанского был в вассалах сеньор одной из провинций Пикардии по имени Рауль д’Октонвиль[91], который взял в жены девицу из дома Бургундского, владевшую обширными землями. Сия богатая наследница в порядке исключения отличалась столь ослепительной красотой, что рядом с нею все придворные дамы и даже королева Изабо и сеньора Валентина[92] словно погружались в тень. Мало того, знатность, богатство, красота и доброта госпожи д’Октонвиль, по отдельности и вместе взятые, приобретали божественное великолепие благодаря ее невероятной чистоте, скромности и целомудренному воспитанию. Почуяв благоухание сего небесного цветка, герцог немедля воспылал страстью. Он впал в тоску-печаль, забросил всех девиц, лишь изредка и скрепя сердце вкушал от лакомого пирога баварки Изабо, а засим пришел в ярость и поклялся, что колдовством, силой, обманом или уговором, но насладится сей исключительной женщиной, воспоминание о прелестях коей делало его ночи безотрадными и пустыми. Сначала он пытался увлечь сеньору д’Октонвиль медоточивыми речами, но по ее безмятежному виду скоро понял, что она полна решимости оставаться благоразумной, а однажды она сказала ему прямо и без деланого возмущения, свойственного женщинам легкодоступным:
— Сир, поймите, я не желаю доставлять себе неудобства любовью на стороне не из презрения к присущим ей радостям, ибо они должны быть весьма велики, коли столько женщин забывают ради нее о своей семье, добром имени, будущности, обо всем на свете, а единственно из любви, кою питаю я к детям моим. Не хочу краснеть перед дочерьми, когда придется внушать им, что истинное счастье покоится на добродетели. К тому же, мой господин, должно сознавать, что старость продолжительнее молодости и следует заранее о ней позаботиться. Благодаря воспитателям моим я научилась по-настоящему ценить жизнь и знаю, что все проходит, кроме естественных наших привязанностей, кои нам следует оберегать. Я стремлюсь к тому, чтобы меня уважали и прежде всего чтобы меня уважал мой муж, ибо в нем вся моя жизнь. Я не хочу и не могу его предать. Больше мне нечего вам сказать. И умоляю, позвольте мне мирно заниматься семьей и домом, в противном случае я не колеблясь расскажу обо всем моему господину и мужу, который немедля покинет ваш двор.
Смелый ответ еще пуще вскружил голову брату короля, и он решился заманить в западню сию благородную женщину и овладеть ею живой или мертвой. Он не сомневался в успехе, зная все об этой дух захватывающей охоте, в которой дозволены любые приемы, ибо сия привлекательная дичь берется на бегу, на лету, на мушку, при факелах, ночью, днем, в городе, деревне, лесу, у воды, сетью, крючком, с соколом, копьем, рогом, луком, манком, капканом, кляпцами, сачком, тенетами, на приманку, наживку, клей, в общем, ловится во все ловушки, изобретенные со времен изгнания Адама. Потом эта дичь добивается тысячью разных способов, но почти всегда на скаку.
Славный притворщик не произнес больше ни слова о своих желаниях, но устроил госпоже д’Октонвиль должность в свите королевы. И вот однажды, когда Изабо уехала в Венсен, чтобы проведать заболевшего короля, и оставила герцога за хозяина во дворце Сен-Поль, он приказал поварам приготовить роскошный ужин и накрыть стол в покоях королевы. Затем послал пажа, чтобы тот срочно вызвал упрямицу во дворец. Графиня д’Октонвиль, полагая, что королева Изабо желает дать ей какое-то поручение или что-то обсудить, поспешила явиться на зов. Ее коварный преследователь сделал все, чтобы никто не предупредил благородную даму о том, что королева уехала, и графиня прошла в тот прекрасный зал дворца Сен-Поль, за которым находится опочивальня королевы. Там не было никого, кроме герцога Орлеанского. Графиня сразу заподозрила, что дело нечисто, быстро заглянула в спальню, королевы не нашла, зато услышала громкий смех герцога.
— Я погибла, — воскликнула она и попыталась бежать.
Но славный охотник за женщинами расставил кругом своих верных слуг, которые, не зная зачем, заперли все входы и выходы, и по этому огромному дворцу, который один занимал четверть Парижа, госпожа д’Октонвиль бродила, словно по пустыне, под защитой лишь своей святой покровительницы и Господа Бога. Наконец, поняв, что происходит, бедная дама содрогнулась всем телом и упала в кресло, и тут влюбленный герцог, смеясь ей прямо в лицо, дал понять, что она попалась в подстроенную им ловушку. Когда же он захотел приблизиться к ней, женщина вскочила на ноги, а затем, вооружившись для начала своим языком, с ненавистью в глазах промолвила:
