Все изменилось лишь в самом конце елагинского времени. Мне было тогда уже семь-восемь лет. «Позорный ремешок» был снят. По утрам в осеннюю пору мне разрешили скакать с нашим верным Ткаченко в лесах за Новой Деревней. Дачников и гуляющих уже не было в это время года. Свежий воздух и тишина… В одной из лесных аллей мы часто встречали подростка, несколько старше, чем я. Был он голубоглазый, розовощекий, куда более элегантный, чем я (многочисленных своих детей наша мать одевала скромно). Проезжая мимо со своим наездником, этот незнакомец мило мне улыбался. Это был князь Сергей Белосельский4, чья родительская усадьба была неподалеку от Елагина. Познакомились мы лишь много лет спустя в эмиграции. Конечно, не узнали друг друга… Этот человек сделал многое для оказания помощи бывшим советским гражданам, оказавшимся на Западе после Второй мировой войны.
Верховые прогулки в солнечную осеннюю погоду – одно из лучших моих елагинских воспоминаний.
Распорядок дня на Елагине был такой же, как в городе зимой. Ровно в час дня появлялся отец со своими сотрудниками, а то и с приглашенными, в овальном зале, и все садились немедленно за стол. Еда была обильная, но простая. Вино подавалось лишь в парадных случаях, и на столе красовались лишь хрустальные графины с минеральной водой. Завтрак длился не более получаса. После этого в определенные дни начинался прием посетителей. Полковник Голубев – адъютант принца Ольденбургского – рассказывал мне много лет спустя, как ему однажды был назначен прием в половине второго дня. Приехав на Елагин, он был вынужден подождать пять минут в приемной: по какой-то причине отец за завтраком задержался. За это пятиминутное, непривычное для него опоздание отец принес полковнику извинения. Голубев был сконфужен. «Подумайте, – говорил он мне, – неся на плечах все судьбы империи, председатель Совета министров еще извинялся за пять минут опоздания!»
Вечерний обед был столь же прост и краток. Обычно лишь в семейном кругу. После обеда, прежде чем сесть опять за работу, министр прогуливался в парке. Чудные, длинные вечера, а затем белые ночи…
Стремительный бег времени огорчал отца. Глядя на беспощадно движущиеся часовые стрелки, он говорил порою: идите, проклятые! Остановить время, ему столь нужное, он не мог…
А во дворце, затрудняя порою деятельность председателя Совета министров, чередовались визиты важных персон: министров, дипломатов, депутатов, земских деятелей. Но меня больше интересовал наш елагинский моряк – бравый толстяк капитан Еланский. В его распоряжении были четыре дворцовых катера. Они блестели чистотой и были быстроходны. Команда состояла из веселых и услужливых ребят. Каждую неделю Еланский предлагал нам ту или иную морскую прогулку. Весело – но ненадолго… По причинам предосторожности нам – детям – запрещалось выходить на берег. Неслись мы по волнам залива порою до Кронштадта, порою до Ораниенбаума и… обратно. На воде я был таким же «елагинским пленником», как за решетками моей дворцовой спальни.
Раз в неделю, а то и чаще, отец вечером отправлялся на катере в Петергоф с очередным докладом государю. Мы – дети – сопровождали его порою до дворцовой пристани. Один из чиновников нес его тяжелый портфель. Тяжел он был потому, что с одной из двух сторон он был забронирован и мог служить щитом. Предосторожность, которая тогда оказалась излишней. Насколько я помню, покушений за елагинское время не было. Возвращался отец из Петергофа поздно, и мы на пристани его не встречали. Несколько раз петергофское бдение затягивалось на всю ночь. Однажды государь вызвал в три часа утра дежурного камердинера. «Мы проголодались, – сказал он. – Пожалуйста, принесите нам пива и сандвичи с ветчиной и с сыром: по три штуки для Петра Аркадьевича и по три штуки для меня». Когда нам это рассказала мать, я подумал, что государь скуповат: мог бы предложить более обильное угощение. И в самом деле, царь и премьер-министр закусывали ночью по-студенчески.
С царскими угощениями связано у меня одно личное воспоминание. Был в Петергофе какой-то официальный прием. Придворные лакеи разносили на подносах различные яства. Отец засунул в карман конфету – большую конфету в золоченой бумаге, с «хвостом» из бумажного кружева. Заметив жест отца, государь улыбнулся и сказал шутя: «Вероятно, это вы припрятали для вашего сына. Так вот скажите ему, чтобы он конфету не съел, но хранил ее бережно». Конфета была мне вручена. Два дня я взирал на нее с вожделением. На третий день не выдержал. Встал рано утром и, тихо крадучись, вышел из дворца. Стоя меж густых кустов, я съел запретную конфету. Вокруг столетние дубы смотрели, как грозные, молчаливые судьи. К счастью, о судьбе конфеты никто меня не спросил. Мое «преступление», совершенное в шестилетнем возрасте, осталось незамеченным.
