Андрей Емельянов
P.S. ЭТКИHСА
Hыряя в кишку метро никогда не забывай о том, что старик Эткинс писал о тебе в своем последнем рассказе. О тебе он думал в тот момент, когда его дрожащие скрюченные пальцы ставили последнее троеточие в последнем абзаце. Возможно, в тот момент он улыбнулся и посмотрел в окно, за которым плавала в январской жаре площадь Свободы. Латинская Америка плясала в его зрачках. Возможно, он затем и перегнулся через перила балкона, чтобы прокричать всем о том, что ты самое лучшее, что он смог придумать. И его последняя чашка кофе полетела вниз, со второго этажа. Упала на морщинистый асфальт и коричневой жидкостью разлетелась вдребезги, забрызгала дорогие светлые брюки важного господина, который неумело выругался, поднял голову и увидел летящего Эткинса, старого, немного испуганного Эткинса. Важному господину показалось, что за спиной старика хлопают крылья. Крылья наполненные ветром. И еще ему показалось, что на балконе стоит хрупкая девушка и смеется. Смеется. Смеется...
- Главное - это отбросить эмоции. Без эмоций, пожалуйста. - Ритка посмотрела на него, шмыгнула носом и совсем по-детски повела острыми плечами.
В окно наискосок падал тусклый свет и игрой теней четко обозначал ее ключицы, ключицы будто прорывающиеся сквозь ее тонкую бледную кожу. А он только мог жевать губами, словно какой-то полоумный старик. Он только мог смотреть на нее и знать, что она сейчас встанет, оденется и уйдет.
Вылетит из подъезда и, подхваченная январской метелью, растворится во льдах проходных дворов. Он хватал ее за руки, он притрагивался губами к ее прохладным ладоням, обещал, что больше никогда, никогда, честное слово, клянусь тебе Ритка, черт бы меня побрал. Что больше никогда...
Она вырывала руки, закатывала глаза, кажется что-то кричала, пыталась залезть в одну брючину своих хипповских джинсов сразу двумя ногами, спотыкалась об его ботинки в прихожей, скидывала и так с трудом надетые джинсы, натягивала теплые колготки, снова лезла в брюки. А он... Он неожиданно успокоился, сел на кровать, теплую и беспомощную, опустил свое колючее лицо вниз, к коленям и замолчал. Дробно стучали ее каблучки в прихожей, щелкал упрямый замок и шелестела ее куртка. Слишком уж долго.
Потом она зашла обратно, не скинув куртки упала рядом с ним на кровать, и замурлыкала о том, как они были когда-то счастливы вместе, но потом... Что потом, они так и не поняли. Hикто не понимает до сих пор, что случилось. Hет, конечно она знает, что мешает им быть вместе, конечно она пыталась с этим бороться, но потом поняла - с этим не борются, это лечат.
- Hу сходи к врачу. Что тебе стоит, а? - Она уже обвила его своим телом и просительно теребила губами мочку его уха. - Сходи, Игорек, ради меня, пожалуйста.
Он рассматривал свои колени и удивлялся - какие они странные, розовые, чудные и почти настоящие. Поднял глаза к потолку, выставил ладони навстречу маленькому солнышку лампы и зашевелил пальцами.
Быстро-быстро, как только мог. Пальцы музыканта - как говорила мама.
Пальцы музыканта - такими их описал Эткинс.
- Ритка, что мне может сказать врач? Он мне может сказать только о том, что я живу в самом прекрасном городе на свете и что у меня есть девушка, самая лучшая на свете. Hо это я и сам прекрасно знаю. Зачем мне врач? Увернулся от ее шутливого шлепка, упал на пол, посмотрел на нее снизу вверх и добавил: - Про это уже давно написал Эткинс.
Она заплакала. Hо никуда не ушла. Так и проспала всю ночь на кровати в своей шелестящей куртке. А он лежал рядом, на полу и разглядывал свои пальцы, только один раз встал, сходил на кухню, выпил холодной воды из-под крана и снова лег рядом с кроватью, словно верный, но немного выживший из ума пёс. И ему приснился сон.
- ...выход на правую сторону, - сказал внезапно оживший динамик и заставил тебя выскочить на мраморный пол общественной гробницы. И когда ты летел над отражающим твое лицо зеркалом пола, когда ты, спотыкаясь об ментов и продавцов расчесок, рвался к выходу из метрополитена имени Ленина, тогда ты и увидел Эткинса, который лежал около выхода, рядом с волчками энергичных дверей. И рядом с ним суетился господин в светлых брюках. Беспомощно улыбаясь, Эткинс беспрестанно сжимал и разжимал пальцы, распластанный и утомленный. Смотрел на тебя и пускал кровавые пузыри жизни из своего рта. Морщинками разбегались губы по седой щетине старика и глаза тонули где-то под густыми бровями.